Жажда

Конец первой книги


Но подождите – есть еще кое-что. Прочтите три эксклюзивных главы, написанных от лица Джексона. И уже ничего не будет прежним.





Ты думаешь, что ты принц, только если у тебя есть башня

– Джексон —




Поверить не могу, что Фостер это сделал. Просто не могу. Я каждый долбаный день, каждый долбаный час стараюсь изо всех сил, чтобы все это не превратилось в тотальный бардак, а Фостер берет и творит вот такое. Невероятно.

– Это она? – спрашивает Мекай с дивана, стоящего за моей спиной.

Я смотрю на девушку, слезающую со снегохода перед фасадом школы.

– Да.

– И что ты о ней думаешь? – вступает в разговор Лука. – Как она выглядит? Хорошая наживка?

– Она выглядит… изможденной. Это видно по тому, как она склоняет голову, снимая шлем. По тому, как ссутулены ее плечи. По тому, как она смотрит на ступеньки крыльца, словно они являют собой самое большое препятствие, которое она когда-либо видела в жизни. Она измождена и… сломлена, опустошена?

– Что? – Сзади ко мне подходит Байрон и смотрит поверх моего плеча. – Беззащитной, – бормочет он, помолчав.

Да, именно это слово я и искал. Она выглядит беззащитной. Что, несомненно, делает ее отличной наживкой. Это также заставляет меня чувствовать себя скверно, чертовски скверно. Как я могу использовать девушку, которая уже и без того выглядит так, будто жизнь наносила ей один удар за другим?

С другой стороны, как я могу позволить себе этого не делать? Что-то происходит. Что-то важное. И хреновое. Я это чувствую, как и остальные члены Ордена. Мы уже несколько дней пытаемся выяснить, в чем тут суть, но никто не желает ничего говорить… во всяком случае, нам. А поскольку мы не хотим наседать, чтобы те, кто собирается устроить нечто, обещающее стать грандиозной катастрофой, не бросились в кусты и не затаились, нам конец, если мы не найдем наживку, на которую они клюнут.

– Беззащитная – это хорошо, верно? – замечает Лайам, говоря, как типичный говнюк.

Я сердито смотрю на него и вижу, что он берет термос с кровью из мини-холодильника, стоящего внизу одного из моих книжных шкафов, поднимает его, словно извиняясь, затем объясняет:

– Я хочу сказать, что это убаюкает того или тех, кто за всем этим стоит, усыпит их бдительность.

– Или же благодаря этому им будет легче ее убить, – говорит Рафаэль. Его слова небрежны, но в тоне нет ни следа небрежности. Это и неудивительно, ведь он питает слабость к девам, попавшим в беду. И он единственный, кто с самого начала выступал против этого плана.

Но я не знаю, что еще можно сделать. Я не могу игнорировать то, что происходит под спудом. Только так можно предотвратить еще одну войну… или что-то похуже.

Я поворачиваюсь и вижу, что она поднялась по лестнице на крыльцо, но впечатление такое, словно она вот-вот свалится вниз. Мне хочется увидеть ее лицо, но она так укутана, что я могу рассмотреть только похожие на штопоры кудряшки, выглядывающие из-под ее ярко-розовой шапки.

– И что же ты собираешься делать? – спрашивает Мекай. – Что ты ей скажешь?

Понятия не имею. Я знаю, что планировал ей сказать. Что я должен ей сказать. Но иногда от того, что ты должен сделать, очень далеко до того, что получается по факту. Этому меня научил Хадсон… и моя мать.

А потому вместо того, чтобы ответить моему лучшему другу, я спрашиваю:

– Что еще мне нужно узнать?

– Джексон… – начинает Рафаэль, но я взглядом заставляю его замолчать.

– Что еще?

– Драконы вернулись в туннели, – сообщает Лука, говоря со своим раскатистым испанским акцентом, из-за которого кажется, будто все не так скверно, как есть на самом деле. – Я не разобрался, что у них на уме, но разберусь.

– А волки?

Лайам саркастически смеется:

– Дни меняются, а эти говнюки – нет.

– И так будет всегда, – говорит Мекай, ударяя кулаком в кулак Лайама.

– Да, они не изменятся никогда, – соглашаюсь я. – Но не появилось ли в их поведении что-нибудь необычное, о чем мне бы следовало знать?

– Ничего, кроме воя на луну. – Байрон все еще смотрит в окно, и я знаю, что сейчас он думает о Вивьен. – Когда ты собираешься что-нибудь предпринять?


– Они же волки, Бай. Для них выть на луну – это обычное дело, – отвечаю я.

– Ты знаешь, о чем я.

Я и правда это знаю.

– Они никому не причинят вреда, так что история с Вивьен не повторится. Коул дал мне слово.

– Ага. – Он фыркает: – Как будто Коулу можно доверять. Или его шелудивым псам.

С тех пор прошло пять лет, но для вампира это ничто. Особенно когда речь идет о потере твоей пары.

– Она заходит внутрь, – бормочет Байрон, и быстрый взгляд на парадные двери школы говорит мне, что так оно и есть. Розовой шапки и девушки, которой она принадлежит, нигде не видно.

– Я вернусь, – говорю я им, сняв красную толстовку с капюшоном с надписью «Кэтмир», которую носил весь день, и бросив ее на спинку ближайшего стула. Ведь ничто так не устрашает новеньких, как фуфайка с названием школы.

Я спускаюсь по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Понятия не имею, что я сейчас сделаю – и сделаю ли что-то вообще, – но я хочу посмотреть на новенькую. Выяснить, каких неприятностей от нее можно ждать. Потому что я знаю точно – неприятности будут.

Это чувство усугубляется, как только я вижу, что новенькая стоит одна спиной к лестнице и кто угодно может подобраться к ней незаметно, пока она разглядывает шахматный столик, наполовину скрытая нишей, находящейся внизу.

Какого черта? Она здесь всего пару минут, а Мэйси и Фостер уже оставили ее совсем одну? В таком месте, где к ней может подойти любой?

Где любой может к ней пристать… или сделать что-нибудь похуже.

Собственно говоря, я не успеваю спуститься по лестнице даже наполовину, когда вижу, что к ней направляется Бакстер, причем глаза его горят, клыки блестят.

Я делаю ему знак и устремляю на него взгляд, ясно приказывающий отвалить. Не потому, что меня действительно волнует, если он выпьет из этой маленькой человеческой девицы всю кровь – а она действительно маленькая, росту в ней всего пять футов четыре дюйма[17], а потому что есть правила. И одно из этих правил гласит, что нельзя сжирать племянницу директора школы. А жаль, ведь от нее так приятно пахнет. Да, я чувствую едва ощутимый резкий запах, возникший после того, как она много часов провела в дороге, но он не перебивает исходящих от нее ароматов жимолости и ванили.

Интересно, какой у нее вкус.

Но поскольку о том, чтобы пить ее – всю ее кровь или только немного, – не может быть и речи, я заталкиваю эту мысль в глубины моего сознания и преодолеваю оставшуюся часть лестницы одним прыжком.

Она по-прежнему ничего не замечает, и я невольно начинаю гадать, в чем тут дело. Ей что, жить надоело, или она просто на редкость ненаблюдательна?

Надеюсь, что причина заключается не в первом, а во втором, потому что, если бы речь шла о первом, это определенно затруднило бы дело. Особенно здесь, в Кэтмире, где в настоящее время, как мне кажется, все почти утратили связь с цивилизацией. Включая и меня самого.

Я подхожу к ней сзади и вижу, что она берет со столика шахматную фигуру и начинает вертеть ее в руках, как будто это самая интересная штука на свете. Мне становится любопытно, и я смотрю поверх ее плеча, желая разглядеть, что именно кажется ей таким занятным. Но, увидев, на какую фигуру устремлен взгляд – это моя драгоценная матушка во всей своей красе, – я не могу не податься немного вперед, дабы предостеречь:

– На твоем месте я был бы с ней осторожен. Она умеет больно кусаться.

Она вздрагивает, как будто я и впрямь укусил ее, а не предостерег. Стало быть, дело все-таки в обыкновенной ненаблюдательности, а не в том, что ей надоело жить. Что ж, и на том спасибо.

Я хочу предупредить ее, чтобы она ни к кому не поворачивалась спиной, но прежде, чем успеваю что-то произнести, она резко поворачивается ко мне лицом. И когда наши взгляды встречаются, я начисто забываю, что хотел сказать.

Потому что ни хрена себе.

Она совсем не такая, как я ожидал.

Как и все люди, она хрупка. Достаточно одного движения моей руки или клыков – и она умрет. И проблема была бы решена, если, конечно, не считать того, что Фостер бы поднял ужасный срач.

Но когда она смотрит на меня удивленными глазами цвета расплавленного молочного шоколада, я думаю не о том, чтобы убить ее, а о том, какой мягкой выглядит ее кожа.

О том, как мне нравится, как ее кудряшки обрамляют лицо в форме сердечка.

О том, на что больше похожа россыпь веснушек на ее левой щеке: на цветок или на звезду.

И конечно же, о том, каково это – вонзить зубы в это вот место под ее ухом.

О том, как бы мог звучать ее голос, когда она попросит меня это сделать.

Каково будет приникнуть к ней, когда она предложит мне себя.

Какова она будет на вкус… Если так, как она пахнет, боюсь, я не смогу остановиться. А я всегда могу остановиться.

От этих мыслей мне становится неуютно, ведь я спустился сюда только для того, чтобы посмотреть на нее и удостовериться, что она не доставит нам новых неприятностей, когда все и так идет наперекосяк. И что же – я вдруг начинаю думать о том…

– Кто умеет больно кусаться? – Ее дрожащий голос прерывает ход моих мыслей и заставляет меня перевести взгляд с нее на шахматный столик… и на фигуру, которую она уронила, когда я с ней внезапно заговорил.

Я наклоняюсь, подбираю с пола королеву вампиров – хотя мне совсем не хочется к ней прикасаться – и показываю ее племяннице Фостера, этой самой Грейс:

– По правде говоря, она далеко не милашка.

Грейс непонимающе смотрит на меня: