Жажда

Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей, котел, урчи![15]




Я просыпаюсь, дрожа. Мне холодно… так холодно, зубы мои стучат, и у меня болит все – абсолютно все. Больше всего голова, но и остальное лишь немногим лучше. Каждую мою мышцу будто растягивают на дыбе, кости нестерпимо ноют, и более того – я едва могу дышать.

Я в достаточной мере пришла в себя, чтобы осознавать, что что-то не так, ужасно не так, но все же не настолько, чтобы вспомнить, что именно. Мне хочется пошевелиться, хочется хотя бы взять с моей кровати одеяло, чтобы укрыться от этого холода, но голос внутри меня приказывает мне лежать смирно, не двигаться, не открывать глаза и даже не дышать глубоко.

Что не составит особого труда, ведь я и без того чувствую себя так, будто на грудь мне давит тяжелый груз, – что-то в этом же духе я испытывала, когда в четырнадцать лет у меня было воспаление легких, только сейчас мне в тысячу раз хуже.

Мне хочется проигнорировать этот голос, хочется повернуться на бок и попытаться согреться. Но ко мне начинает возвращаться память, мелькают проблески воспоминаний, и мне становится так страшно, что я застываю и лежу очень, очень смирно.

Джексон с адским огнем, пылающим в глазах, кричит, чтобы я бежала прочь.

Лия с пистолетом в руке.

Джексон падает как подкошенный.

Лия вопит, что во всем виновата я, а потом…

О боже! Она выстрелила в Джексона! О боже! О боже! О боже!

На меня накатывает паника, мои глаза открываются. Я пытаюсь сесть, чтобы поскорее добраться до него, но я не могу двигаться, не могу повернуться, не могу сделать вообще ничего, кроме как шевелить пальцами рук и ног и немного головой, хотя я еще недостаточно ясно соображаю, чтобы понять почему.

Во всяком случае, до тех пор, пока не поворачиваю голову и не вижу, что моя правая рука притянута веревкой к железному кольцу. Я поворачиваюсь влево и обнаруживаю, что моя левая рука находится в точно таком же положении.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы уразуметь, что так же привязаны и мои ноги, и когда туман в моем мозгу немного рассеивается, я понимаю, что я распластана на чем-то вроде холодной каменной плиты. И надета на мне только рубашка из тонкого хлопка – как будто мало всего остального.

Эта негодяйка накачала меня наркотиком, выстрелила из пистолета и привязала мои руки и ноги к каменной плите. Надо ли понимать, что вдобавок ко всему этому она хочет еще и заморозить меня насмерть?

На меня обрушивается поток воспоминаний, и кровь переполняет адреналин. Я пытаюсь подавить приступ животной паники, захватившей меня всю. Но из-за холода, наркотиков, попавших в кровь, и адреналина мыслить хоть сколько-нибудь ясно мне нелегко.

Однако надо понять, что же произошло с Джексоном, жив ли он или же она убила его. Да, она сказала, что не собирается этого делать, но можно ли ей верить – ведь еще сегодня утром она приглашала меня на маникюр и педикюр, а где я теперь?

От одной мысли о том, что с Джексоном что-то случилось, внутри меня разверзается пустота. Моя паника переходит в ужас. Я должна быть с ним. Должна уразуметь, что же произошло. Должна что-то сделать.

Впервые я жалею о том, что у меня нет никаких сверхъестественных способностей. Например, способности освобождаться от пут. Или телепортировать. Черт побери, я бы не отказалась даже от какой-нибудь бледной тени телекинеза, которым владеет Джексон, – все, что угодно, лишь бы развязаться и убраться с этой ужасной каменной плиты.

Я мотаю головой, пытаясь избавиться от дурноты и ощущения ваты в голове. Как же мне освободиться от этих веревок до того, как Лия вернется из того круга ада, который она посещает сейчас?

Где бы я ни находилась, тут темно. Нет, это не кромешная тьма – я могу видеть мои руки и ноги, а также кое-что вокруг. Но это все – футах в четырех от меня со всех сторон уже темно, очень, очень темно.

Какая жуть, если учесть, что я нахожусь посреди школы, полной зловещих сверхъестественных тварей. Как же мне повезло.

Может быть, закричать? Но здесь так холодно, что я наверняка нахожусь уже не в главном здании школы, а раз так, то поблизости, вероятно, нет никого, кто мог бы меня услышать, кроме Лии, а я не хочу привлекать ее внимание хоть на секунду раньше, чем она захочет уделить его мне сама.

А потому я делаю то единственное, что можно сделать в такой ситуации. Дергаю веревки изо всех сил. Я знаю – разорвать их я не смогу, но веревки имеют свойство растягиваться, если тянуть достаточно долго и достаточно упорно. И если мне удастся ослабить веревку хотя бы на одном из моих запястий, я смогу вытащить из петли кисть и у меня появится хороший шанс спастись.

Ну, ладно, может быть, не хороший, а совсем крохотный, но любой шанс, каким бы незначительным он ни был, все-таки лучше, чем просто лежать здесь и ждать смерти.

Или чего-то похуже.

Не знаю, как долго я дергаю и тяну веревки, но у меня такое чувство, будто проходит целая вечность. Вероятно, на самом деле прошло минут восемь-десять, но из-за страха, одиночества и темноты мне кажется, что времени утекло намного-намного больше.

Я пытаюсь сосредоточиться на своих усилиях по освобождению из пут, но это трудно, ведь я не знаю, где сейчас Джексон, не знаю, что с ним и жив ли он вообще. Хотя, с другой стороны, если мне не удастся выбраться отсюда, то я не узнаю этого никогда.

Эта мысль заставляет меня дергать и тянуть еще сильнее, еще упорнее. Теперь мои запястья саднят, что и неудивительно, ведь трение о веревки мало-помалу сдирает с них кожу. Понимая, что от боли никуда не деться, я игнорирую ее и, извиваясь и дергая веревки еще быстрее, напрягаю слух, чтобы услышать возможное приближение Лии.

Пока что я не слышу ничего, кроме трения моих запястий о веревки, но кто знает, как долго это продлится.

Пожалуйста, шепчу я, обращаясь к Вселенной. Пожалуйста, позволь мне освободить одну руку. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Но от моей мольбы толку нет. Собственно, я и не ожидала, что он будет. Ведь когда погибли мои родители, Вселенная тоже была глуха к моим мольбам.

Теперь мои запястья уже не просто саднят, а нещадно болят и становятся мокрыми и скользкими. Я начинаю бояться, что это кровь, но ведь, с другой стороны, из-за этого мне теперь легче поворачивать запястье. Так что, возможно, кровотечение – это не самое плохое, что может случиться со мной в нынешней ситуации. По крайней мере, если оно поможет мне выбраться отсюда до того, как меня прикончит вампир или целая шайка вампиров.

Сейчас я впервые понимаю – действительно понимаю, почему животное, попавшее в капкан, готово отгрызть собственную лапу, чтобы спастись. Если бы я пришла к выводу, что это даст мне хороший шанс на спасение и если бы я могла добраться до моего запястья, возможно, мне бы захотелось сделать то же самое. Но, дергая и тяня эти веревки, я, похоже, так и не сумею…

Моя левая кисть почти выскальзывает из веревочной петли, и это так удивляет меня, что я едва не вскрикиваю от облегчения. Но, возможно, это было бы ошибкой, возможно, лучше не издавать никаких звуков – и вряд ли с моей стороны это просто паранойя, если учесть положение, в котором я сейчас нахожусь, так что я стискиваю зубы и молчу.

Не обращая внимания на боль, сосредоточившись только на том, что я так близка к тому, чтобы освободить от веревки одну руку, я извиваюсь и дергаю мои путы изо всех сил, настолько резко, что, когда моя кисть наконец высвобождается из петли, это почти как шок.

Боль адская, и я чувствую, как по моей ладони, по пальцам течет кровь. Но мне все равно, ведь теперь я уже так близка к тому, чтобы освободиться. Я напрягаюсь, пытаясь добраться до моего второго запястья, что нелегко, ведь мои ноги тоже накрепко привязаны к плите.


Просунув пальцы между моим правым запястьем и обвивающими его веревками, я начинаю дергать и тянуть изо всех сил. Боль усиливается, но я опять не обращаю на нее внимания. Наверняка эта боль ничто по сравнением с той, которую я могу испытать, когда мною займется Лия.

Наконец мне удается освободить и правую кисть. Почему-то надежда, которую этот маленький успех укрепил, вызывает во мне еще большую панику, и мне приходится призвать на помощь всю мою силу воли, чтобы не заплакать, когда я сажусь и начинаю возиться с веревками на лодыжках.

Каждая секунда кажется мне вечностью, пока я прислушиваюсь, пытаясь расслышать, не возвращается ли Лия. Не знаю, почему это кажется мне таким важным – ведь из-за всей этой крови я все равно не смогу притвориться, если она появится вновь.

Одна эта мысль заставляет меня удвоить мои лихорадочные усилия, я дергаю и тяну веревки, и вскоре мои лодыжки и пальцы так же покрываются кровью, как и запястья.

Наконец веревка на моей правой лодыжке немного ослабевает. Недостаточно для того, чтобы просунуть в петлю ступню, но достаточно для того, чтобы сосредоточиться только на этой стороне.

Проходит минуты полторы, и мне удается освободить правую ногу, после чего я целиком сосредоточиваюсь на левой. Во всяком случае, пока холодный воздух не разрывает пронзительный вопль, от которого волосы на моем теле встают дыбом, – особенно когда этот вопль эхом отдается вокруг опять и опять.

Я знаю, это Лия. В жилах стынет кровь, и на секунду меня охватывает такой ужас, что я не могу ни двигаться, ни думать. Но затем голос внутри меня звучит вновь, говоря мне: «Торопись, торопись, торопись».

Я опять начинаю со всей мочи рвать веревку, отчаянно стараясь растянуть ее. Отчаянно стараясь спастись.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – опять бормочу я, обращаясь к Вселенной. – Пожалуйста.

Я понятия не имею, где нахожусь, понятия не имею, смогу ли я отвязаться и выбраться отсюда, не замерзнув насмерть. Паника, которая никуда не делась, захлестывает меня снова от одной мысли о том, что я заперта здесь.

Будем решать проблемы по мере их поступления, напоминаю я себе. Сначала нужно освободиться от пут, а обо всем остальном я стану беспокоиться потом. После того как я смогу убраться с этого каменного стола, к которому привязана, словно какая-то человеческая жертва.

От этой мысли у меня пресекается дыхание, из горла рвется всхлип. Но я подавляю слезы. Поплакать я смогу и позже.

Позже я смогу сделать еще много вещей.

Сейчас же мне нужно поскорее убраться с этого алтаря или что это там такое. Нужно бежать и выяснить, что с Джексоном. Все прочее может подождать.

Веревка ослабевает – спасибо, спасибо, спасибо, – и я ухитряюсь вытащить из петли левую ступню, пожертвовав при этом не слишком уж большим количеством кожи.

Освободившись, я сразу же спрыгиваю со стола… и едва не падаю наземь. Теперь, когда я не лежу, а стою, становится очевидно, как же мне все еще дурно. Я думала, что адреналин нейтрализует наркотики, оставшиеся в моей крови, но, видимо, они очень сильны. Или же я пролежала на этом столе не так долго, как мне казалось.

Я делаю глубокий вдох и концентрирую внимание. Пытаюсь разглядеть хоть что-то, понять, где я нахожусь… и как выбраться отсюда, пока не вернулась безумная-безумная Лия.

Воздух разрывает еще один истошный вопль, и я замираю – а затем бегу со всех ног. Я не знаю, куда бегу, но мне ясно, что если я стану двигаться вдоль стен, то в конце концов наткнусь на дверь. И если мне повезет, она окажется недалеко.

Но не успеваю я сделать и шагу, как за воплем следует рев, мощный, низкий и уже совершенно звериный. На мгновение, всего лишь на мгновение я думаю, что, возможно, это Джексон, и меня вновь охватывает ужас.

Но затем я снова начинаю мыслить логически – да, при мне голос Джексона звучал по-разному, но таким абсолютно нечеловеческим, абсолютно звериным он не был никогда.

Снова слышится рев, затем что-то шмякается об стену. Еще один вопль, ворчание, что-то разбивается, и опять удар об стену.

Похоже, Лия с кем-то сражается, и мне надо воспользоваться этим, чтобы отыскать выход и бежать, бежать. Но что, если я ошибаюсь? Что, если это ворчание и этот рев издает Джексон? Что, если голова у него кружится сейчас так же, как у меня, и он не может сопротивляться? Что, если…

Я бегу к той стене, из-за которой доносятся удары. Это глупо, очень глупо, но мне необходимо узнать, не Джексон ли это. Узнать, в порядке ли он или же она сейчас делает с ним то, что собиралась сделать со мной.

Я ударяюсь обо что-то коленями, пытаясь добраться до противоположной стены того, что, как я начинаю понимать, являет собой огромный зал. То, во что врезались мои колени, опрокидывается на пол, и на мои ноги и длинную рубашку, которую на меня зачем-то надела Лия, вытекает какая-то жидкость.

Почему-то эта вода, хлюпающая между пальцами моих ног и пропитавшая мою рубашку, кажется мне противной, но я не обращаю на это внимания и бегу, бегу так быстро, как только могу. По правде говоря, это получается у меня не очень-то хорошо, ведь наркотики действуют до сих пор и мои ноги ободраны и мокры, но я стараюсь изо всех сил. Пока вокруг меня разом не загораются тысячи свечей.

Когда их пламя освещает все вокруг, я останавливаюсь как вкопанная и меня охватывает желание вновь оказаться в темноте.





Глава 58

Никогда не играй в падение с верой, что тебя подхватят, с тем, кто умеет летать




Теперь я хотя бы знаю, где нахожусь. В туннелях. Не в той их части, где я уже бывала, а в каком-то из боковых залов, в которые они ведут и в которые я еще не заходила. Но я уверена, что это именно то самое подземелье, ибо такую архитектуру, не говоря уже о люстрах и канделябрах, сделанных из костей, забудешь не скоро.

Какая жалость, что подсвечники из человеческих костей – это наименее жуткая из деталей здешнего интерьера. Я вижу две дюжины наполненных кровью стеклянных сосудов высотой фута в три, стоящих вокруг расположенного в середине зала подобия алтаря, в центре которого лежит каменная плита с окровавленными веревками.

Значит, я была недалеко от истины, когда подумала о человеческих жертвах. Фантастика.

Я смотрю на свои ноги и понимаю, почему «вода», которую я опрокинула на себя сейчас и которая хлюпает между пальцами моих ног, показалась мне такой противной. Потому что это не вода. Это кровь.

Я покрыта чьей-то кровью.

Странно, но это ужасает меня еще больше, чем все остальное в этом кошмарном месте. Я ухитряюсь подавить рвущийся из горла вопль, но это удается мне с трудом. И я все-таки не могу удержаться от чуть слышного всхлипа.