Жажда

В конечном итоге мир ломает каждого[14]




От муки, которую я слышу в его голосе, сердце в моей груди начинает биться медленно и гулко.

Разумеется, какая-то часть моего сознания не может представить себе тот мир, о котором он говорит, ведь сейчас я живу в мире, словно взятом из романа, написанного в жанре фэнтези, – в мире, полном фантастических существ и тайн. Но другая часть меня – и она больше – просто-напросто хочет, чтобы Джексон знал: о каком бы мире он ни толковал и что бы там с ним ни происходило, я на его стороне.

Я не спеша глажу ладонями его грудь и покрываю поцелуями его горло. От него опять пахнет апельсинами, а еще снегом, и я погружаюсь в этот аромат, упиваюсь вкусом его кожи, звуками его дыхания.

Его ладони ложатся на мои бедра, и глубоко в его горле рождается стон, а тело прижимается к моему. Это так прекрасно – он так прекрасен. Меня никогда еще так интимно не касался ни один парень, и я никогда еще этого не хотела, но когда речь идет о Джексоне, я хочу всего. Хочу чувствовать все, испытать все. Возможно, не сейчас, когда мы у времени в долгу, но скоро, скоро.

Но я также хочу узнать, что причиняет ему такую боль. Не затем, чтобы забрать ее у него – я осознаю, что это невозможно, – а затем, чтобы разделить ее с ним. Чтобы понять. А потому я скатываюсь с него как раз тогда, когда все становится по-настоящему интересным.

Он, конечно же, поворачивается вместе со мной, и теперь каждый из нас лежит на боку лицом к другому. Его рука обвивает мою талию, ладонь лежит на моем бедре, и какой-то части меня хочется сейчас одного – опять приникнуть к нему, и пусть случится то, что должно случиться.

Но Джексон достоин большего. И я тоже.

Посему я обхватываю ладонью его правую щеку, ту, которую не пересекает шрам, затем подаюсь вперед, пока наши губы не оказываются в такой близости, что мы вдыхаем и выдыхаем один и тот же воздух.

– Поверь, я лучше, чем кто-либо, понимаю, если ты не хочешь говорить о том, что с тобой произошло, – шепчу я. – Но ты должен знать – если тебе когда-нибудь захочется этим поделиться, я буду рада тебя выслушать.

В моих словах нет ни капли лжи, они искренни и идут от сердца. Должно быть, Джексон это чувствует, ибо вместо того, чтобы отвергнуть мое предложение с порога, как я ожидала, он неотрывно глядит на меня, и в его глазах я вижу сейчас нечто такое, чего никогда не надеялась увидеть в них прежде.

Он целует меня – долго, неспешно, глубоко, затем садится, уперев локти в колени и уронив голову на руки. Я тоже сажусь, потому что не могу оставить его одного с этим… чем бы это ни оказалось, и, прижавшись к нему сзади, начинаю целовать его плечи, спину и затылок.

А затем говорю:

– Расскажи мне, – неожиданно мне кажется, что ему настолько же необходимо услышать от меня эти слова, насколько необходимо рассказать ту историю, которая сейчас жжет его изнутри.

Не понимаю, чего я ожидала – что он расскажет эту свою историю урывками или же одним духом, – но знаю точно, что, когда он наконец начинает говорить, его слова становятся для меня полной неожиданностью.

– Хадсона убил я.

Меня пронзает ужас:

– Хадсона? Твоего…

– Моего брата. Да. – Он проводит рукой по лицу.

Меня обуревают эмоции – шок, который на самом деле являет собой не шок, а нечто иное, – а также ужас, горечь, тревога, жалость, боль. Этот список можно продолжать и продолжать. Но надо всем этим преобладает неверие. Как бы он ни был опасен, я не могу поверить, что Джексон способен намеренно причинить вред кому-то, кто ему небезразличен. Возможно, все остальные – это для него и законная добыча, но не те, кто, по его мнению, находится под его защитой. За последнюю неделю я это уже поняла.

А раз так, надо полагать, что произошло нечто ужасное, по-настоящему ужасное. Каково это – жить, обладая такой силой?

Каково это – жить, зная, что достаточно допустить минутную неосторожность, на миг упустить контроль, и ты все потеряешь?

– Что произошло? – спрашиваю я наконец, видя, что он продолжает молчать.

– Это неважно.

– А я думаю, что важно. Я не могу себе вообразить, что ты намеренно причинил вред своему брату.

Он поворачивается ко мне, и в глазах его я снова вижу ту зияющую пустую черноту, которую ненавижу все больше и больше.

– Тогда у тебя недостаточно живое воображение.

От мрака в его голосе меня пробирает страх.

– Джексон. – Я нежно кладу ладонь на его руку.

– Я не собирался его убивать, Грейс. Но неужели ты в самом деле думаешь, будто намерения имеют хоть какое-то значение, когда человек уже мертв? Я же не в силах вернуть Хадсона к жизни просто потому, что не хотел его убивать.

– Я понимаю это лучше, чем кто-либо. – Меня все еще мучают воспоминания о той ссоре, которая произошла между моими родителями и мной перед самой их смертью.

– В самом деле? – вопрошает Джексон. – Ты понимаешь, каково это – когда ты способен, взмахнув рукой, сделать вот так? – И пару секунд спустя все в комнате, за исключением кровати, на которой мы сидим, поднимается в воздух. – Или вот так? – Все с грохотом падает на пол. Одна из гитар разламывается на куски. Стекло на одной из фотографий разлетается вдребезги.

Я молчу, ожидая, когда пройдет шок, чтобы сказать что-то вразумительное.

– Возможно, ты и прав, – отвечаю я наконец. – Возможно, мне и не понять, каково это. Но я знаю – твой брат не захотел бы, чтобы ты так изводил себя из-за того, что произошло с ним.

Джексон смеется, и в его смехе звучит насмешка.

– Вполне очевидно, что ты не знаешь, каким был Хадсон. Или каковы мои родители. Или Лия.


– Лия винит тебя в смерти Хадсона? – с удивлением спрашиваю я.

– В его смерти Лия винит всех и вся. Будь у нее такая же сила, как у меня, ее ярость испепелила бы весь мир. – Он смеется опять, но теперь в его смехе звучит только горечь.

– А что твои родители? Не могут же они возлагать на тебя ответственность за то, над чем ты был не властен?

– Кто сказал, что я был не властен? У меня был выбор. И я выбрал. Я убил его, Грейс. Убил намеренно. И сделал бы это еще раз.

От его признания мне становится не по себе – а также от холодности, которой наполнен его голос. Но я достаточно узнала о нем, чтобы понимать – он всегда выставляет себя в самом ужасном, самом невыгодном свете. Джексон предпочитает видеть себя в роли злодея, даже если на самом деле он жертва, а отнюдь не злодей.

– Хадсон был первенцем, – наконец продолжает он. – Принцем, который должен был стать королем. Идеальным сыном, который после смерти стал еще более идеальным.

В его словах нет горечи, а есть только бесстрастие, благодаря которому можно легко читать между строк. Однако я не могу не спросить:

– А ты?

– Я? Определенно нет. – Он смеется. – Что хорошо. Очень хорошо. Я никогда особо не стремился стать королем.

– Королем? – повторяю я, поскольку, когда он впервые произнес это слово, я подумала, что это метафора. Своего брата он тогда назвал принцем, но теперь, когда он употребил это слово опять, по отношению к себе самому, я не могу не переспросить.

– Да, королем. – Он вздергивает одну бровь: – Разве Мэйси тебе не сказала?

– Нет. – Мне хочется спросить: «Королем чего?», но для этого сейчас, пожалуй, не самое подходящее время.

– Что ж, вот я весь перед тобой. – Он отвешивает мне шуточный поклон: – Следующий государь вампиров к твоим услугам.

– Понятно. – Не знаю, что еще можно сказать в ответ на это откровение. Кроме разве что: – Им должен был стать Хадсон, да? А поскольку он погиб, значит…

– Вот именно. – Он чмокает уголком губ в знак того, что я угадала. – Я его сменил. Новый наследник престола.

И будущий король. С ума сойти. Чем вообще занимается король вампиров? Стало быть, поэтому все и относятся к Джексону с таким почтением? Потому что он королевских кровей? Но при чем тут драконы? При чем тут ведьмы и ведьмаки?

– Однако я, разумеется, также убийца предыдущего наследника престола, – продолжает Джексон, – что среди представителей другого вида могло бы вызвать кое-какие проблемы. Но в мире вампиров сила определяется тем, что ты можешь защитить… и что ты можешь взять. Так что для того, чтобы стать самым грозным и чтимым вампиром в мире, мне пришлось сделать только одно – убить моего старшего брата.

Джексон чуть заметно пожимает плечами в знак того, что он находит все это забавным и что ему на все это наплевать.

Но я на это не ведусь.

– Но убил ты его не поэтому, – добавляю я, ибо думаю, что ему необходимо услышать от меня эти слова.

– По-моему, мы уже пришли к выводу, что мотив значения не имеет. Представление в конечном итоге становится истиной, даже когда оно неверно. – В последних четырех словах заключена боль, хотя тон, которым Джексон произносит их, начисто лишен эмоций. – Особенно когда оно неверно. Ведь историю пишет победитель.

Я кладу голову ему на плечо – это жест утешения.

– Но ведь победитель – это ты.

– В самом деле?

На это у меня нет ответа, так что я даже не пытаюсь его дать. Вместо этого я прошу Джексон сказать мне правду. Его правду.

– Почему ты убил Хадсона?

– Потому что его нужно было убить. А сделать это мог только я.

Эти слова повисают в воздухе, и я пытаюсь понять, что они значат.

– Значит, Хадсон был так же силен, как ты?

– Таких, кто был бы так же силен, как я, нет. – Нет, это не хвастовство – видно, что он чуть ли не стыдится этого факта.

– Почему? – спрашиваю я.

Он опять пожимает плечами:

– Генетика. Каждое новое поколение прирожденных вампиров сильнее того, которое предшествовало ему. Разумеется, из этого правила бывают исключения, но чаще всего получается именно так. Вот почему нас так мало – полагаю, природа сохраняет равновесие. И поскольку мои родители происходят из двух наиболее древних семей и сами обладают неимоверной силой, неудивительно, что, когда они сочетались браком, их потомство…

– …может в прямом смысле слова сотрясать землю.

Он улыбается – впервые с момента начала этого разговора.

– Да, что-то в этом духе.

– Права ли я буду, если выскажу предположение, что Хадсон не очень-то ответственно пользовался своей силой?