Жажда

– Что-что?

– Ты инопланетянин? Это не такой уж шокирующий вопрос. Ведь ты только посмотри на себя. – Я машу рукой под одеялом.

– Я не могу посмотреть сам на себя. – Похоже, он позабавлен.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Вообще не понимаю. – Он наклоняется, и между его лицом и моим остается всего пара дюймов. – Тебе придется мне это объяснить.

– Можно подумать, ты не знаешь, что ты самый привлекательный парень из ныне живущих.

Джексон отшатывается, как будто я ударила его, и, по-моему, ему даже невдомек, что он дотрагивается до своего шрама.

– Серьезно?

– Ты же наверняка понимаешь, что этот шрам делает тебя чертовски сексуальным, не так ли?

– Нет. – Это короткий ответ. Простой. Лаконичный. И все же он показывает намного больше, чем мог бы захотеть Джексон.

– Не нет, а да. Чертовски. Сексуальным. – Повторяю я. – К тому же все вокруг лижут тебе зад.

– Не все. – Он многозначительно смотрит на меня.

– Почти все. И тебе никогда не бывает холодно.

– Бывает. – Он сжимает мою руку под одеялом. И он прав – его пальцы холодны. Но у него определенно нет обморожений, которые наверняка заработала бы я, если бы так долго простояла здесь в одной толстовке.

Я пристально смотрю на него и делаю вид, что, несмотря на холод, от прикосновения его руки к моей меня не обдает жар.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Давай проясним все сразу. Поскольку я, во-первых, самый привлекательный парень из ныне живущих, – говоря это, он самодовольно ухмыляется, – во-вторых, заставляю всех ползать передо мной на коленях и, в-третьих, не очень часто мерзну, ты решила, что я инопланетянин.

– А у тебя есть объяснение получше?

Он на мгновение задумывается.

– Вообще-то да.

– И какое?

– Я мог бы сказать тебе…

– Но тогда придется меня убить?

– Я не это собирался сказать.

– В самом деле? – Теперь уже я склоняю голову набок. – Так что ты собирался сказать?

– Я собирался сказать: ты не вынесешь правды.

Его лицо при этом абсолютно невозмутимо, но я все равно смеюсь – а как же иначе, если он цитирует фразу из фильма «Несколько хороших парней»?

– Так ты фанат старого кино? Или Тома Круза?

Он состраивает гримасу:

– Том Круз тут определенно ни при чем. Что касается старого кино, то я смотрел несколько тогдашних фильмов.

– Значит, если бы я упомянула маньяка, морившего женщин голодом и шившего платья из их кожи, ты бы знал, что я имею в виду…

– Буффало Билла из «Молчания ягнят».

Я ухмыляюсь:

– Тогда ты, возможно, все-таки не инопланетянин.

– Я точно не инопланетянин.

На какое-то время между нами повисает молчание. Но неловким его не назовешь. Вообще-то даже приятно немного помолчать. Но в конце концов мороз все же проникает под одеяло. Я обертываюсь плотнее и тихо спрашиваю:

– Ты скажешь мне, что мы тут делаем?

– Я же говорил, что сегодня покажу тебе мое любимое место.


– Это и есть твое любимое место? – Я с интересом оглядываюсь по сторонам, желая понять, что именно ему тут нравится.

– Отсюда все окрестности видны на многие мили, и никто мне здесь не докучает. К тому же… – Он смотрит на свой телефон, затем устремляет многозначительный взгляд на небо. – Минуты через три ты все поймешь.

– Появится северное сияние? – спрашиваю я, чувствуя радостное волнение. – Мне так хочется его увидеть.

– Мне жаль, но северное сияние можно увидеть только поздней ночью.

– Тогда что же… – Я осекаюсь, когда по небу пролетает гигантский огненный шар. Несколько секунд – и за ним летит еще один.

– Что это?

– Метеоритный дождь. Здесь их можно видеть нечасто, потому что большая их часть случается летом, а тогда у нас почти все время стоит день, вот они и не видны. Но когда метеоритный дождь бывает зимой, это довольно зрелищно.

Я ахаю, когда над нами пролетают еще три метеорита, оставляя за собой длинные светящиеся следы.

– Это не просто зрелищно – это невероятно.

– Я так и думал, что тебе понравится.

– Да, мне нравится. Очень. – Я гляжу на него, чувствуя внезапную робость, хотя не понимаю почему. – Спасибо.

Он не отвечает, но ответа я и не жду.

Мы стоим на парапете добрые полчаса, не разговаривая и даже почти не глядя друг на друга, а просто наблюдая за тем, как самое великолепное из всех когда-либо виденных мною зрелищ ярко озаряет небеса. И я наслаждаюсь каждой его секундой.

Все это странно, но, когда я гляжу на это бескрайнее небо, раскинувшееся над огромными заснеженными горами… это расставляет все по своим местам. Напоминает мне о том, как я, по большому счету, мала, как мимолетны мои проблемы и мое горе, какими бы мучительными и всеохватными они ни казались мне сейчас.

Быть может, именно этого Джексон и хотел, когда привел меня сюда.

Под конец мимо нас пролетают семь или восемь метеоритов подряд. Я не могу не ахать, когда они прочерчивают свои огненные пути по небесам. Когда метеоритный дождь завершается, я ожидаю, что почувствую разочарование, как по окончании по-настоящему хорошего фильма или фейерверка, разочарование от того, что нечто чудесное закончилось навсегда.

– Нам пора вернуться, – наконец говорит Джексон. – Мороз крепчает.

– Мне не холодно. Мне бы хотелось постоять здесь еще минуту или две, если ты не против.

Он наклоняет голову, словно говоря: само собой.

Мне столько всего хочется ему сказать, он столько всего сделал для меня за такое короткое время. Но я никак не могу подыскать подходящие слова и в конце концов просто говорю: спасибо.

Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселости. Я не понимаю почему, пока не заглядываю в его глаза и не вижу, что они снова совершенно пусты. Это мне не нравится, не нравится совсем.

– Почему ты смеешься, когда я тебя благодарю? – спрашиваю я.

– Потому что тебе нет нужды за что-то благодарить меня, Грейс.

– Почему? Ты же был ко мне так добр…

– Вовсе нет.

– Не нет, а да. – Я развожу в стороны руки под окутывающим меня одеялом, словно говоря: только посмотри на это все. – Почему ты не хочешь это признать? Просто прими похвалу и иди дальше.

– Потому что я не заслуживаю твоей похвалы. – Эти слова, кажется, вырываются у него помимо воли, и теперь, когда они сказаны, он, похоже, чувствует себя не в своей тарелке. – Я просто делаю.

– Делаешь что? Свою работу? – У меня падает сердце. – Это мой дядя попросил тебя проявить ко мне доброту?

Он смеется, но в его смехе опять нет ни веселости, ни радости. Только глубокий цинизм, от которого мне на глаза наворачиваются слезы.

– Я последний человек, которого Фостер выбрал бы тебе в друзья.

Если бы я была более вежливой и питала к нему меньший интерес, я бы оставила сейчас эту тему. Но среди моих добродетелей никогда не фигурировала вежливость – для этого я слишком любопытна, – а потому я просто спрашиваю:

– Это еще почему?

– Потому что я отнюдь не добрый человек. И не творю добрых дел. Никогда. Так что с твоей стороны нелепо хвалить меня за то, как мои поступки воспринимаешь ты.

– Да ну? – Я бросаю на него скептический взгляд. – Может, для тебя это и новость, но ободрить девушку, которая пала духом, – это доброе дело. И отнести ее к ней в комнату, когда она растягивает лодыжку, и спасти ее от парней, которые воображают, будто их смертоносные шалости смешны, – это тоже добрые дела. Как и уговорить шеф-повара испечь ей вафли. Все это добрые дела.

Ему, похоже, неловко, но он не желает сдавать назад.

– Я делал это не для тебя.

– Да неужели? Тогда для кого?