Здесь и сейчас

16 июля 1992 года — такая дата красовалась на газете.

Я закрыл лицо ладонями.

Быть такого не может…

Мне не надо было напрягаться и чесать в затылке, факт оставался фактом: мое последнее воспоминание относилось к началу июня 1991-го. Передо мной разверзлась пропасть, и сердце, трепеща, полетело вниз. Я почувствовал, что раздавлен. Пытаясь справиться с шоком, я начал дышать глубже и постарался найти разумное объяснение всему случившемуся. Чем можно объяснить сбой в моей памяти? Мозговой травмой? Психической? Употреблением наркотиков?

Я как-никак врач. Пусть не невролог по специальности, но я немало поработал в разных больницах и прекрасно знал, что амнезия зачастую остается загадкой для врачей.

Мой случай, без сомнения, антероградная амнезия.[8] Я не сохранил ни единого воспоминания о событиях, которые последовали за моим вторжением в «запретную» комнату на маяке. Начиная с этого момента у меня в мозгу произошла блокировка. Я выпал из своей собственной жизни.

Почему?

Я задумался. В моей практике попадались пациенты, неспособные фиксировать новые впечатления после того, как их постигла какая-то очень сильная травма. Так организм защищается от возможного безумия. Провал в памяти обычно длится в течение нескольких дней после травмирующего события. В моем случае провал длился более года…

Черт побери!

— Артур Костелло?

Полицейский встал у дверей камеры и громко выкрикнул мое имя.

— Это я. — Я встал.

Полицейский отпер решетку, взял меня за руку и помог выйти из камеры. Мы миновали лабиринт коридоров, и я оказался в комнате для допросов, помещении в двадцать квадратных метров с большим зеркалом, металлическим столом, прикрученным к полу, и тремя разномастными стульями.

Я узнал первого полицейского, который пытался меня арестовать и которого я сбил ударом ноги. У него на голове была повязка, и смотрел он на меня недобрым взглядом, словно бы говоря: «Мерзавец!» Я без всякой наглости подмигнул ему, желая сказать: «Давай обойдемся без упреков, идет, парень?» Рядом с ним сидел еще один офицер — латиноамериканка с черными как смоль волосами, завязанными в хвост. С насмешливой улыбкой она протянула мне поношенные спортивные брюки и серую хлопчатобумажную футболку. Пока я облачался в свой новый костюм, латиноамериканка сообщила, что она будет вести протокол, и посоветовала говорить правду.

Она начала задавать вопросы, а я отвечал, сообщив, как меня зовут, сколько мне лет, назвав адрес и профессию. Она предъявила мне обвинение: эксгибиционизм в месте отправления религиозного культа, отказ повиноваться органам охраны порядка, драка с офицером полиции, а потом спросила, признаю ли я эти обвинения. Я молчал, и она пожелала узнать, нет ли у меня психического заболевания. Я заявил о своем праве не отвечать на вопросы и потребовал адвоката.

— У вас есть средства на оплату услуг частного адвоката или вы согласны на общественного?

— Я хотел бы, чтобы меня защищал мэтр Джефри Векслер, адвокат из Бостона.

Полицейская ничего не ответила, дала мне подписать показания, а потом заявила, что завтра утром я должен предстать перед судьей, затем позвала помощника, и он отвел меня в mugshot room,[9] где у меня сняли отпечатки пальцев и сфотографировали.

Прежде чем распорядиться о моем отправлении в камеру, мне разрешили позвонить.





4


Без большой охоты я решил набрать номер отца, мистера Фрэнка Костелло. Я не был уверен в его доброжелательности, но знал, что только он может вызволить меня из нелепого положения, в которое я вляпался. Я позвонил Полине, его секретарше в больнице, которая когда-то была еще и его любовницей. Полина очень удивилась, услышав мой голос, и сообщила, что Фрэнк сейчас в отпуске, отдыхает с женой в Италии, на берегу озера Комо.

— Не верю своим ушам, Полина! — в свою очередь удивился я. — Отец никогда не брал отпусков и уж тем более не уезжал за шесть тысяч километров от дома.

— Все меняется, — ответила она со вздохом.

— Я не могу сейчас подробно говорить о причине моего телефонного звонка, но мне нужно переговорить с Фрэнком незамедлительно. Это крайне важно!

Полина опять вздохнула, попросила подождать и через минуту хриплый голос отца пророкотал:

— Черт! Неужели ты, Артур?

— Привет, папа!

— Почему целый год не подавал о себе вестей? Мы все с ума сходили от беспокойства!

Я не стал отвечать и в трех словах я описал ситуацию, в которой оказался.

— Но где ты целый год пропадал, черт тебя дери?!

Я чувствовал, как он злится на другом конце провода. Голос у него был глухой, словно он говорил с того света.

— Представь, не имею ни малейшего понятия, — сообщил я. — Мое последнее воспоминание — это летний день, когда ты привез бумаги, и я подписал их, став наследником маяка.

— Вот-вот, поговорим о маяке! Я видел, что ты сломал кирпичную стену. А я строго-настрого запретил тебе к ней прикасаться!

Замечание вывело меня из себя:

— Да ты только того и ждал! Ради этого все затеял! Сам купил кувалду!


Отец не стал возражать. Его гнев тоже явно был напускным, а сам он просто изнывал от любопытства. Продолжение разговора подтвердило, что я был абсолютно прав.

— Ну и… Что ты нашел за дверью?

— Вагон неприятностей! — ответил я, чтобы от него отвязаться.

— Что ты нашел?! — повторил он уже угрожающим тоном.

— Если твой адвокат вытащит меня из тюрьмы, все узнаешь.

Последовал длительный приступ кашля, потом отец пообещал:

— Сейчас позвоню Джефри. Он тобой займется.

— Спасибо. А скажи мне, папа, ты уверен, что сказал мне все, что знаешь, о маяке?

— Ну конечно! С чего бы я стал от тебя что-то скрывать? Но, может, тебе вообще не стоило ничего говорить, потому что ты меня не послушался.

Нет! Я совсем не хотел, чтобы папочка на этом закончил разговор и повесил трубку.

— В первую очередь я имею в виду дедушку.

— Ах, дедушку! Поверь, я сказал все, что знаю. Клянусь, положив руку на головки детей.

У меня невольно вырвался нервный смешок. Именно так отец всю жизнь клялся матери, что он ей не изменяет. Положив руку на головки детей…

— Фрэнк! Скажи мне правду, черт побери!

Мне показалось, что сейчас он выкашляет все свои легкие. Внезапно меня осенило. Судя по быстроте, с какой Полина меня с ним соединила, отец не отдыхал ни в какой Италии, он лежал в больнице с раком легких, но не хотел, чтобы кто-то об этом знал, и был уверен, что ему удалось опять всем навешать лапши на уши.

— Ладно, — наконец выговорил он. — Есть кое-что, о чем, наверное, тебе следовало бы знать.

Я приготовился ко всему! И ни к чему тоже.

— Твой дед жив.

Я отцу не поверил и попросил его не шутить.

— К несчастью, я не шучу.

— Что значит, к несчастью?

Я услышал глубокий вздох, потом отец сообщил:

— Салливан в Нью-Йорке. В психиатрической лечебнице на Рузвельт-Айленд.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить эту новость. Латиноамериканка в форме похлопала меня по плечу, давая понять, что я не имею права висеть на телефоне вечно. Я приложил руку к груди, прося еще несколько минут.

— И давно ты знаешь, что Салливан жив?

— Тринадцать лет.

— Тринадцать лет?!

Еще один вздох. От усталости.

— В тысяча девятьсот семьдесят девятом году, вечером, мне позвонил представитель одного благотворительного общества в Манхэттене, которое занималось помощью бомжам. Его парни нашли Салливана в Сентрал-парке. Он вел себя агрессивно, не понимал, где находится, был дезориентирован во времени.

— И ты, его родной сын, отправил его в дом для умалишенных?

— Не думай, что я отправил его туда с легким сердцем, — взорвался Фрэнк. — Но имей в виду: он исчез двадцать четыре года назад. Был очень болен, агрессивен и не поддавался контролю. Молол всякую чушь. Обвинял себя в убийстве какой-то женщины… И потом, не я сам лично решил отправить его туда. Он прошел не одну психиатрическую экспертизу, и диагноз был один: мания преследования, психоз, старческое слабоумие.

— Но как ты посмел утаить это от меня? Я имел право знать, что он жив! Ты лишил меня деда! Я мог бы его навещать! Мог бы…

— Не говори глупостей. Тебе бы не понравилось то, что ты бы увидел. От деда ничего не осталось, он превратился в овощ. Что толку его навещать? Только душу травить.

Мне не понравились рассуждения отца.

— Кто был в курсе? Мама? Сестра? Брат?

— Я доверился только твоей матери. А чего ты хотел? Я сделал все, чтобы история не вышла за пределы больницы. Думал о покое семьи, имидже фирмы.

— Внешние приличия, как всегда, на первом месте! Они для тебя дороже всего!

— Ты меня достал. Артур!