Вот идет цивилизация

– Но вы же сами в это не верите! Восьмилетняя девочка…

– Тем более важно перехватить ее сейчас, покуда она не выросла и не наделала серьезного вреда! Истинно говорю, мистер Флинн: я точно знаю! Один мой предок сжег три десятка ведьм в Новой Англии. У моего рода нюх на таких тварей. Не бывать миру между нами!

Остальные дети, похоже, разделяли опасения мисс Друри. Они прозвали девочку-альбиноса «Мистрис Сари». Сариетта, с другой стороны, не возражала против такого прозвища. Когда Джой Ричардс набросился на компанию детишек, следовавших за ней с этой считалкой, она остановила его.

– Не трогай их, Джозеф, – обратилась она к нему по обыкновению серьезно, как взрослая. – Откуда им знать о разнице между ведьмой и феей? А ведь я и впрямь похожа на маленькую фею.

И Джой послушно отвернулся от детей, разжав кулаки. Он ее боготворил. Возможно, оттого, что оба они сделались изгоями в маленьком детском сообществе, а может, потому, что оба были сиротами – его постоянно пьяный отец вряд ли мог считаться полноценным родителем – они всегда держались вместе. Как-то раз, выходя из дому, чтобы подышать вечерним воздухом, я наткнулся на них: он сидел на земле у ее ног, а она замолчала на полуслове, назидательно подняв в воздух указательный палец. Оба так и сидели, не говоря ни единого слова, пока я не ушел с крыльца.

Джой относился ко мне неплохо. Наверное, поэтому я единственный удостоился чести услышать хоть немного о прошлой жизни мистрис Сари.

Как-то вечером, оглянувшись во время прогулки, я увидел Джоя – он только что спустился с крыльца.

– Эх, – мечтательно вздохнул он. – Жаль, Стоголо здесь нету. Он мистрис Сари здоровско всякому выучил – уж он-то мисс Дуре показал бы! Еще как показал!

– Стоголо? – удивился я.

– Ну! Знахарь, наложивший проклятие на мамашу Сарину еще до ее рождения, – а все за то, что та его в тюрьму засадила. А как мамаша померла родами, папаша ихний, она говорит, начал пить, да еще как, похуже моего старика. Вот только она отыскала этого Стоголо и задружилась с ним. Они смешали кровь да поклялись в вечной дружбе на могиле Сариной мамаши. И он обучил ее всяким штучкам вуду вроде родового проклятия, или как делать приворотные амулеты из свиной печенки, или…

– Ты меня удивляешь, Джой, – перебил я его. – Что за глупые суеверия! И это говоришь мне ты, у кого такие хорошие оценки по естествознанию!

Он с досадой пнул башмаком траву на обочине.

– Угу, – тихо сказал он. – Угу. Извините, мистер Флинн, что заговорил об этом.

Он повернулся и побежал домой, только белая рубашонка мелькала некоторое время в темноте.

Напрасно я его перебил: он редко откровенничал со мной, а Сариетта вообще подавала голос только тогда, когда к ней обращались, не изменяя этому правилу даже со своей тетей.

Погода сделалась удивительно теплой.

– Истинно говорю, – заявила мисс Друри как-то утром. – В жизни не видела зимы вроде этой. Одно дело бабье лето и всякие подобные потепления, но чтобы жара продолжалась изо дня в день, без малейшего намека на прохладу!

– Ученые говорят, климат становится теплее на всей земле. Конечно, сейчас это почти незаметно, но Гольфстрим…

– Гольфстрим! – фыркнула она. На ней была все та же тяжелая, плотная одежда, так что характер ее, и прежде не отличавшийся мягкостью, в жару сделался почти невыносимым. – Гольфстрим! С тех пор, как к нам в Ненвилль приехало это отродье Хоун, все вообще идет наперекосяк. Мел то и дело крошится в руках, полки в столе застревают, тряпки рвутся… Это маленькая ведьма наводит на меня порчу!

– Послушайте-ка, – я остановился и повернулся лицом к ней, спиной к зданию школы. – Все это заходит слишком далеко. Если вам угодно верить в ведьм и колдовство, это ваше дело, но не лезьте с этим к детям. Они здесь для того, чтобы приобретать знания, а не сумасшедшие бредни…

– Скучной старухи. Ну давайте, говорите уж, – огрызнулась она. – Я знаю, мистер Флинн, вы так думаете. Вы ей потакаете, вот она вас и не трогает. Но я знаю то, что знаю, и эта маленькая злобная чертовка, которую вы называете Сариеттой Хоун, – тоже. Так знайте: между мной и этой тварью война – война добра со злом, – которая не прекратится, пока в живых не останется лишь одна из нас! – Она повернулась, взметнув полы юбок, и устремилась по дорожке к школе.

Я начал опасаться за ее душевное здоровье. Мне припомнилась ее фраза: «Не прочла ни одной книги, изданной после тысяча восемьсот девяносто третьего года!»

А потом настал день, когда ученики вошли ко мне на урок математики неслышно, словно их обволакивал пузырь тишины. Пузырь лопнул, стоило двери закрыться за последним учеником, и все начали перешептываться.

– Где Сариетта Хоун? – спросил я. – И Джой Ричардс?

Из-за своей парты поднялась Луиза Белл в накрахмаленном розовом платьице, немного великоватом для ее худенькой фигурки.

– Они провинились. Мисс Друри поймала Джоя, когда он отрезал прядь ее волос, и принялась пороть его. Тогда мистрис Сари встала и говорит, что, мол, та не должна его трогать, потому что он под ее, Сари, как это… про… протекцией, вот! А тогда мисс Друри выгнала нас всех из класса, и, думаю, теперь будет пороть их обоих. Она вконец ополоумела!

Я поспешил к двери. Не успел я коснуться ручки, как послышался визг. Голос Сариетты! Я бросился по коридору. Визг становился все выше, дрогнул на мгновение и стих. Распахивая дверь класса мисс Друри, я был готов ко всему, даже к убийству. Но отнюдь не к тому, что я увидел.

Я стоял, держась за дверную ручку, пытаясь осознать открывшуюся мне сцену. Джой Ричардс прижался спиной к доске и сжимал в потной руке длинную прядь седеющих волос. Мистрис Сари стояла перед мисс Друри, склонив голову набок – так, что я видел ярко-красный рубец на белой как мел шее. А мисс Друри, словно окаменев, уставилась на обломок березового прута в руке. Остальные обломки валялись на полу у ее ног.

При виде меня дети ожили. Мистрис Сари выпрямилась и, сжав губы в жесткую линию, пошла к двери. Джой Ричардс опрометью бросился к выходу. По дороге он мазнул отрезанным локоном по платью учительницы, но та его словно не заметила.

Когда они с девочкой миновали меня у двери, я заметил, что волосы у него в руке потемнели от пота – так же, как платье на спине у мисс Друри. Повинуясь легкому кивку мистрис Сари, мальчик отдал ей клок мокрых волос. Она очень осторожно убрала их в карман платья. Потом, не говоря ни слова, оба прошмыгнули мимо меня и направились по коридору к моему классу.

Оба явно не получили повреждений, по крайней мере серьезных. Я подошел к мисс Друри. Ее колотила дрожь, и она бормотала что-то себе под нос. Взгляд ее оставался прикован к обломку березового прута.

– Он просто разлетелся на куски. На куски! Я… а он разлетелся на куски!

Я положил руку ей на талию и осторожно проводил к стулу. Она послушно села, но бормотать не перестала.

– Только раз… я хлестнула ее только раз. Я занесла руку для следующего удара… и тут прут разлетелся на куски, прямо у меня над головой. Джой стоял в углу, он не мог этого сделать… а прут разлетелся на куски. – Она таращилась на зажатый в руке обломок словно на утраченную драгоценность. Я не мог бросить урок. Я принес ей стакан воды, попросил уборщика позаботиться о ней и поспешил обратно в свой класс.

Кто-то из учеников по глупости или из обычной детской жестокости написал на доске крупными буквами стишок.

Раз, два, мистрис Сари,

На метле и в пеньюаре.


Три, четыре, пять,

Надо ведьму нам прогнать!





Рассерженный, повернулся я к классу – и сразу же заметил изменения. Парта Джоя Ричардса опустела. Он переместился к мистрис Сари, в тень на заднем ряду.

К моему несказанному облегчению, мистрис Сари ни словом не обмолвилась об инциденте. За обедом она по обыкновению сидела молча, не сводя глаз со своей тарелки. Стоило тарелке опустеть, как она извинилась и выскользнула из столовой.

Должно быть, миссис Клейтон была слишком занята кухней и болтовней, чтобы заметить это. По крайней мере, с этой стороны никаких последствий не ожидалось.

После обеда я отправился в старомодный, с высокой крышей дом, где проживала с родней мисс Друри. Я насквозь пропотел от жары и никак не мог собраться с мыслями. Ни дуновения ветерка, ни единый листок не шелохнулся на дереве – жуткая духота.

Старая учительница чувствовала себя заметно лучше. Но оставить инцидент без последствий она категорически отказалась, сколько бы я ее ни упрашивал. Она раскачивалась взад-вперед в кресле-качалке колониальных времен и решительно мотала головой.

– Нет, нет и еще раз нет! Я никогда не прощу это исчадие тьмы; скорее уж соглашусь пожать руку самому Вельзевулу. Она ненавидит меня еще сильнее прежнего, потому что… неужели вы сами не понимаете? – потому что я заставила ее выказать свое истинное лицо. Я заставила ее продемонстрировать свое колдовство. А теперь… теперь я должна сразиться с ней и Тем, кто ее наставляет. Я должна придумать… я должна… только так дьявольски жарко. Слишком жарко! У меня мысли от этой жары путаются, – она вытерла лоб тяжелым кашмирским платком.

Бредя домой, я пытался придумать выход из этой ситуации. Что-то должно было случиться, не могло не случиться… но тогда попечительский совет устроит расследование, и на школе можно будет ставить крест. Я пытался перебрать в уме возможные последствия, но одежда липла к телу, даже дыхание давалось с трудом. На крыльце никто не сидел, но я заметил движение в саду и поспешил туда.

Две тени соткались в мистрис Сари и Джоя Ричардса. Они повернулись ко мне, словно ожидая моего приближения. Сариетта сидела на корточках, держа в руках куклу. Маленькую восковую куклу с прилепленными к голове седеющими волосами, собранными в тугой пучок, – точь-в-точь как повязывала их мисс Друри. Даже платье из клочка муслина напоминало своим фасоном старомодные одеяния мисс Друри. В общем, вышла довольно точная восковая карикатура.

– Вам не кажется, что все это довольно глупо? – выдавил я из себя наконец. – Мисс Друри весьма расстроена и сожалеет о том, как она поступила в ответ на то, как вы обошлись с ее суевериями. Мне кажется, если вы как следует постараетесь, все наладится и все мы снова будем друзьями.

Они встали. Сариетта прижимала куклу к груди.

– Это вовсе не глупо, мистер Флинн. Эту дурную женщину необходимо проучить. Так, чтобы память об этом осталась у нее на всю жизнь. А теперь извините, мне надо спешить. Еще много чего надо успеть сегодня вечером.

И она исчезла в спящем доме. Я повернулся к мальчику.

– Джой, ты же разумный парень. Скажу тебе как мужчина мужчине, что…

– Извините, мистер Флинн, – он пошел к калитке. – Я… мне пора домой.

Его башмаки простучали по тротуару и стихли вдали. Я явно утратил его доверие.

Этой ночью мне скверно спалось. Я ворочался на мокрых простынях, задремывал, просыпался и задремывал снова. Около полуночи я проснулся, весь дрожа. Взбив подушку, я сделал попытку снова провалиться в сон, когда услышал негромкий, далекий звук.

Я узнал этот звук. Именно он вторгался в мой сон и терзал слух. Я сел в кровати. Голос Сариетты!

Она пела песню, но слов я разобрать не мог. Голос ее становился все выше, незнакомые слова сменяли друг друга все быстрее, словно она торопилась достичь какой-то ужасной черты. И наконец, когда мне казалось, что голос ее вот-вот сорвется на визг, она вдруг замолчала. А потом, так пронзительно, что сделалось больно ушам, выкрикнула нараспев: «Курунуу о Стоголооооо!»

И наступила тишина.

Спустя пару часов мне все-таки удалось снова уснуть.

Меня разбудило солнце, бившее в глаза. Ощущая странную апатию, я оделся. Есть не хотелось, и впервые в жизни я вышел из дома, не позавтракав. Жар, поднимавшийся от тротуара, почти обжигал руки и лицо, а ноги ощущали его и сквозь подошвы ботинок. Даже оказавшись в тени школьного здания, я не испытал облегчения.

Аппетит у мисс Друри тоже был сегодня неважный. Ее по обыкновению аккуратно завернутые сэндвичи с латуком так и остались лежать нетронутыми на столе в подвальной столовой. Уронив голову на тонкие руки, она смотрела на меня покрасневшими глазами.

– Господи, какая жара, – прошептала она. – Просто невыносимая. Не понимаю, чего это все так жалеют эту чертову Хоун. Я всего-то заставила ее пересесть на солнце. Я страдаю от этой жары в тысячу раз больше, чем она.

– Вы… заставили… Сариетту…?

– Еще как заставила! Она ничем не лучше других. Но сидит всегда на задней парте, в полном комфорте, в прохладе. Я пересадила ее к окну, пускай погреется на солнышке! Она это запомнит, помяните мое слово! Вот только я стала чувствовать себя еще хуже. Словно на куски распадаюсь. Ночью глаза не сомкнула: все жуткие сны какие-то. Чьи-то огромные руки мнут меня и теребят, тычут ножами в лицо и руки…

– Но девочка не выносит солнечного света! Она же альбинос!

– Тоже мне альбинос, чушь какая! Она ведьма! Ей дай волю, она восковые фигурки лепить начнет. Негодник Джой Ричардс ведь не просто так мои волосы срезал. Наверняка она ему… Ох! – Мисс Друри чуть не вдвое сложилась на стуле. – Какая боль!

Я дождался, пока приступ пройдет, и заглянул в ее измученное лицо.

– Забавно, что вы вспомнили про восковых кукол. Вы настолько убедили девочку в том, что она ведьма, что она одну и в самом деле сделала. Хотите верьте, хотите нет, но вчера вечером, выйдя от вас…

Она вскочила со стула, пошатнулась, но удержалась на ногах, схватившись рукой за трубу отопления.

– Она слепила восковую фигуру? Мою?

– Ну, вы же знаете детей. В ее представлении вы выглядите так. Немного грубовато исполнено, но в целом похоже. Что до меня, я считаю, ее талант заслуживает одобрения.

Мисс Друри не обратила внимания на мои слова.

– Ломота! – фыркнула она. – Я-то думала, это ломота! А это она втыкала в меня булавки! Ах, маленькая… Вот уже я ей… Но я должна действовать осторожно. И быстро. Быстро!