Во всем виновата книга

– Издеваешься, да? Вот так и хочется послать тебя в известном направлении.

Но он не послал. И от сардельки не отказался.



Построенный в 1870-х на Пятой авеню собор Святого Патрика был новоделом по сравнению с одноименной церковью, что на углу Принс-стрит и Мотт-стрит. Тот храм спасал души жителей Маленькой Италии еще за семьдесят лет до появления мидтаунского выскочки.

Мы с отцом Мандано расположились в его кабинете, в приходском флигеле на Принс-стрит – по средам в старом Святом Патрике не велись службы. Вельда осталась в приемной читать допотопный номер «Католического дайджеста», благо стол ее коллеги в рясе оказался свободен. Вечер только начинался – я подгадал к завершению рабочего дня.

Широкоплечий священник в повседневной черной сутане с белой крапиной колоратки сидел, опустив молитвенно сложенные кисти на поверхность настоящего короля письменных столов, чьи аскетические контуры контрастировали с вычурными орнаментами. В кабинете с отделанными дорогим деревом стенами и стрельчатыми окнами был еще и стол для совещаний, и многочисленные книжные шкафы. Просторное помещение скудно освещалось настольной лампой с зеленым абажуром и несколькими тусклыми бра.

В Маленькой Италии святой отец был так же легендарен, как и леджер дона Джиральди. Пожилой священник слыл человеком крутого нрава, но честным; его щедрость и отзывчивость была у всех на слуху. Разменяв восьмой десяток, он остался крепок телом, с твердым взглядом футбольного тренера; седые волосы стриг по-военному коротко; возраст почти не исказил строгих черт квадратного лица.

– Конечно, Майк, слухи об этом знаменитом леджере давно здесь бродят, – произнес он сочным баритоном, отшлифованным в бесчисленных проповедях. – Но покойный дон мне его не отдавал.

– Святой отец, за столько лет вы много раз виделись с Джиральди. Нет ли предположений, кому он мог доверить эту книгу?

Он разок качнул головой, да с таким хмурым видом, что это могло означать лишь категоричное «нет».

– С мистером Джиральди я встречался редко. Хотя на протяжении многих лет имел дело с его женой – Антуанетта была чудесной женщиной, весьма благочестивой.

– И как же ее благочестие сочеталось с замужеством за главарем мафиозной банды?

– «В доме Отца моего обителей много»[63].

– Ну да, наверняка хватает. На гангстерские деньги можно много обителей понастроить.

Хоть мой собеседник и улыбался, его лицо вмиг сделалось почти непроницаемым.

– Майк, когда ты в последний раз был на богослужении? Полагаю, ты все-таки верующий, как-никак ирландский парень.

– Святой отец, парнем меня уже давно не называют. И с тех пор как я вернулся из-за моря, на мессы не хожу.

– Война изменила тебя.

– Война мне дала понять, что Господу или наплевать на нас, или у него очень нехорошее чувство юмора. Уж простите за прямоту, святой отец.

Я заметил, как смягчился взгляд темных глаз.

– Прощать – это моя работа, Майк. Ты на Господа обижаешься за грехи человеческие?

– Святой отец, вы на войну намекаете? Но разве борьба с лютыми бесами вроде Гитлера считается грехом?

– Нет. Однако хочу предостеречь тебя: винить Всевышнего в деяниях людских – это опасная философия. И я понял из твоих слов, что ты все-таки веришь в Бога.

– Верю.

Теперь на его лице уже ничего нельзя было прочитать.

– Когда-то ты вершил громкие дела, газеты наперебой кричали о том, как Майк Хаммер наказывает злодеев. Ты был крещен и воспитан в вере, так что должен знать, кем является твой соименник святой Михаил.

– Знаю. Ангел-мститель.

– Думаю, это чрезмерное упрощение. Он еще и ведет небесное воинство против слуг сатаны, против сил ада.

– Святой отец, я теперь далек от всего этого. И пусть вам не довелось выслушивать мои исповеди, но как насчет Старого Ника? Уж он-то наверняка был с вами откровенен.

Улыбка исчезла, священник вновь сделался мрачен.

– Джиральди не приходил на исповедь. Ни разу.

– Правда?

– Он, конечно, будет похоронен в освященной земле. Я соборовал его в церкви Святого Луки. Но он так и не исповедовался. И скажу тебе откровенно, Майк: меня удивило, что после смерти жены он не прекратил спонсировать ее благотворительные проекты. Если Ник не пытался таким образом расширить свою империю, значит цель у него могла быть только одна: почтить память усопшей.

– Здесь, в Маленькой Италии, старик приобрел себе изрядную популярность.

– Что да, то да. Но едва ли он совершал благие дела только потому, что рассчитывал на прощение. Прежде чем ты спросишь, как я мог принимать пожертвования у таких, как дон Джиральди, я скажу: даже духовное лицо, служитель Господа, должен выживать в сем физическом мире. И если для священника, берущего криминальные деньги, предусмотрены страдания на том свете, я смиренно вынесу эту кару, и для меня не имеет значения, честен жертвователь или лицемерен. Можешь считать меня циником, Майк, или даже эгоистом. Но в сей… в сей…

– Юдоли слез, святой отец?

– Да, сын мой, в сей юдоли слез, в полном проблем мире, в физическом чистилище мы очутились с единственной целью постичь свободу выбора. И уж коли плоды грешных деяний я могу употребить на богоугодные нужды, я сделаю это с легким сердцем, и мне не будет стыдно.

Ну а если и было бы стыдно? Чего проще: идешь к священнику чином постарше, несколько раз молишься Деве Марии и получаешь отпущение грехов.


Разумеется, я ничего такого не сказал. Может, отец Мандано и правда лицемер, но он помог очень и очень многим. А практичность в мой список смертных грехов не входит.

Я поднялся, взял шляпу.

– Спасибо, святой отец, что нашли для меня время. Такая вот просьба: если вдруг услышите что-нибудь о местонахождении леджера, дайте знать. В любой момент на наших улицах может вспыхнуть война, погибнут невинные люди.

– Майк, тебя это правда беспокоит?

– О чем вы, святой отец? Для меня это всего лишь работа. Если быстро разрулю ситуацию, внакладе не останусь. Книга стоит очень дорого.

– Для таких, как я, Майк, – сказал он, – по-настоящему ценна только одна книга.



Пляжный городок Уилкокс в округе Саффолк хоть и жил исключительно за счет туризма, но выглядел процветающим. Его население могло за месяц вырасти с семи тысяч до черт знает скольки, и в центре весь день бурлила курортная жизнь. Но сейчас, в полдевятого вечера, это был город-призрак.

В одном из переулков мы нашли жилище Шейлы Берроуз, с небольшим, но благоустроенным двором на фоне леса. Возведенный, очевидно, в пятидесятые, двухкомнатный кирпичным домик был лишен прикрас, зато ухожен. Гараж из такого же кирпича стоял за домом, во дворе. Мы остановились у переднего крыльца. Над дверью горел фонарь – нас ждали.

Я обогнул машину, но Вельда вышла, не дождавшись, когда я изображу из себя джентльмена. Одетая в брючный черный костюм и серую шелковую блузку, она выглядела по-деловому, насколько позволяли длинные ноги, телесные округлости и рассыпанные по плечам кудри цвета воронова крыла. В дорогу она прихватила наплечную сумку приличных размеров, в которой хватало места для различных дамских аксессуаров, в том числе и для револьвера двадцать второго калибра.

Пока мы ехали, она непрестанно оглядывалась. И теперь сказала:

– Не могу избавиться от ощущения слежки.

– Все может быть, – кивнул я. – На чертовой автостраде трудно заметить хвост, но проселок был вроде чист.

– Давай я тут постою, покараулю.

– В доме от тебя будет больше пользы. Я же помню, как быстро ты тогда подружилась с этой бабенкой. А меня она боялась до смерти.

Глядя на кирпичный дом, Вельда сказала:

– Как же не бояться? Она подозревала, что дон Джиральди решил от нее избавиться, вот и подослал головореза. Да и манеры твои… Когда в глазах мужчины ты «бабенка», об этом нетрудно догадаться.

– Да, в те годы я еще не был таким культурным.

– Вот уж точно, – с сарказмом произнесла она, вместе со мной поднимаясь на крыльцо. – С тех пор, малыш, ты прошел изрядный путь.

Лет двадцать назад мы с Вельдой переправили Шейлу Берроуз сюда, в лонг-айлендскую глухомань. Тогда эта женщина носила другое имя, и жила она перед побегом не где-нибудь, а в пентхаусе на Парк-авеню. Дон Джиральди так и не снизошел до объяснения причины, по которой его любовница должна была исчезнуть. Но мы догадывались.

В хозяйке дома, встретившей нас у порога, трудно было узнать ту девчонку из бродвейского хора, которой мы подсобили с переселением. Тогда, в период правления Линдона Джонсона, она была миниатюрной блондинкой с точеной фигуркой. Теперь же мы видели перед собой невзрачную дебелую брюнетку. Милое личико с чертами Конни Стивенс и легким макияжем сменил бесформенный блин.

– Рада снова вас увидеть, – жестом приглашая нас войти, сообщила женщина в розовом топе, синих джинсах и сандалиях.

Прихожая в доме отсутствовала, с крыльца мы шагнули прямо в гостиную – с обтянутой полиэтиленом мебелью и не сказать что уютную. У стены справа – спинет, над ним картина в позолоченной раме, пастельный портрет хозяйки в зените ее белокурой славы.

Не задержавшись в гостиной, Шейла провела нас в маленькую общую комнату через совсем уж крошечную кухню с деревянными шкафчиками и вполне современной утварью; короткий коридор отсюда вел к спальням. Мы сели в капитанские кресла возле круглого кленового стола, посреди которого красовалась ваза с весенним пластмассовым букетом.

Кофе для нас уже был сварен. Размешивая в чашке сахар и молоко, я смотрел на ближайшую стену – там на грубых деревянных панелях висели рамки с рисунками. Всего лишь две темы: хозяйка на скорбном пути к ожирению и ее сын – детство, отрочество, юность. Из манежика – в песочницу, из музыкальной школы – на баскетбольную площадку, с выпускного бала – к знакомому мне корпусу Нью-Йоркского университета. На этом последнем снимке молодой красавец стоял рядом с привлекательной девушкой.

– Наш сын, – с придыханием произнесла Шейла вторым сопрано.

Помнится, некогда такой голос считался очень сексуальным.

– Мы догадывались насчет беременности, – сказала с улыбочкой Вельда.

Голубые глаза расширились.

– Правда? Вы знали? Но ведь тогда, на первых месяцах, было почти незаметно.

– Вы просто светились от счастья.

Хозяйка хихикнула:

– Должно быть, отечность меня выдала. Мисс Стерлинг, как вам удалось сохранить прекрасную фигуру? Вы с мистером Хаммером уже женаты?

– Не совсем, – ответила Вельда. – Пока.

– Она только салатики ест, – сообщил я.

Шейла Берроуз поморщилась, а Вельда метнула в меня убийственный взгляд. Иногда и не хочешь, а ляпнешь какую-нибудь глупость.

– Наверное, вы не рассчитывали еще раз встретиться с нами, – сказал я.