Вернись ради меня

За все эти годы я не раз уходила от сестры с тревожным чувством, что все опять катится под откос. Когда Бонни выходила из реабилитационной клиники, в ее первые недели трезвости я постоянно была на взводе. Я всегда знала, когда она снова срывалась, выпивая стаканчик, по характерным признакам, которые легко считывались: на лице Бонни появлялось виноватое выражение, а ее пальцы вечно что-нибудь теребили из страха, что ее разоблачат. С годами, когда сестра избавилась от своей зависимости, читать знаки стало сложнее, хотя я никогда не переставала наблюдать.

В другое время я бы уделила этому больше внимания.

Вернувшись домой, я захлопываю за собой входную дверь, злясь на себя и еще больше на Бонни. Последнее, что мне сейчас нужно, — чтобы все мое внимание сосредоточилось на ней одной. Я бешусь от навязчивой мысли, что именно с такой целью Бонни это и делает. Сейчас я нужна Дэнни.

Рухнув на кровать, я окидываю взглядом фотографии в моей комнате. Снимки из прошлого смотрят на меня.

Мы с мамой на пляже — ветер развевает наши волосы над головами, и мы хохочем, глядя друг на друга.

Вот мы с папой на пристани — он присел на корточки, чтобы быть вровень со мной, и широко улыбается. У нас обоих в руках мороженое, мы сидим, прижавшись щеками друг к другу, и на носу у меня белое пятнышко от папиного рожка, которым он в шутку мазнул меня.

Почти на всех снимках папа в клетчатой кепке, той самой, которую мама подарила ему на день рожденья. Он поклялся никогда не снимать ее и, насколько помню, надевал ее каждый день. Кепка была на нем и в тот раз, когда я видела его с Айоной, и это делает его обман еще тяжелее.

Я отворачиваюсь, переведя взгляд на фотографию на каминной полке: мы с Джилл стоим, так крепко сплетя руки, будто охраняем нашу неразрывную дружбу.

Вот Бонни, Дэнни и я чинно выстроились друг рядом с другом, словно нас не связывает ничего, кроме общей крови.

А вот мы с Дэнни в домике на дереве. Я покатываюсь со смеху, видимо над какой-то маминой шуткой, а Дэнни, как всегда, сидит с бесстрастным видом и смотрит куда-то вдаль.

Я поворачиваюсь на бок, подтягивая к себе колени и обхватив их руками, и закрываю глаза, чтобы больше не видеть фотографий. Стены будто надвигаются на меня, и я чувствую, как мне трудно дышать.

И уже не в первый раз я завидую Бонни, что у нее есть то, что позволяет ей забыться.

На следующее утро я звоню папе: нужно поговорить о Дэнни.

— Это я, Стелла, — говорю я, когда трубку снимает Оливия.

— О Сте-елла, — длинно выдыхает она, словно получив удар в живот. — К нам приходила полиция, они хотели допросить твоего отца! Твой брат арестован за убийство.

— Знаю. Именно поэтому я и звоню.

— Я сказала им, что Дэвид ни в коем случае не будет с ними говорить. Он болен, у него де-мен-ци-я! — кричит Оливия, будто мне ничего не известно об этом. — Они говорят, что могут пригласить к нему врача и совершеннолетнего представителя, но не меня, — продолжает она. — Якобы это должен быть кто-то посторонний!

— Вы говорили об этом с папой? — интересуюсь я.

— Он же все путает, он как в тумане. По-моему, полицейских он разочаровал.

— Что он вам сказал?

— Ничего, он отказывается разговаривать на эту тему. Как я ни пытаюсь, он замыкается в себе, и я не знаю… — Она замолкает и добавляет тише: — Не знаю, не нарочно ли он это делает.

— Могу я поговорить с ним?

— Нет, — слишком резко бросает Оливия, но поясняет: — Я же говорю — он нездоров. Сегодня еще не вставал. У него истощение. — На какое-то время мы замолкаем. — Если твой брат… Если он сделал то, в чем признался, то Дэвид должен был знать, правда? Он бы знал?

— Не уверена, — отвечаю я, не сомневаясь, что так оно и было. — Есть шансы, что Дэнни этого не совершал.

— Ума не приложу, что мне делать, — продолжает Оливия, будто не слыша меня, и я отмечаю, что впервые застаю ее в таком состоянии, когда она принимает мою поддержку и не скрывает своей беспомощности.

Несмотря ни на что, я этому рада. Заверив ее, что все образуется, я прошу передать папе, чтобы он позвонил мне, как только сможет.

Я вешаю трубку, но сразу успокоиться не получается. Сегодня пятница, и в первой половине дня я должна быть в офисе для встречи с новым клиентом.

Однако существует слишком много вопросов, которые не дают мне покоя. Я расхаживаю по кухне взад и вперед, готовя завтрак и забывая на ходу, что я делаю. Как я смогу быть полезной для своих клиентов, если мои мысли до сих пор занимает фраза Бонни: «Айона любила сочинять истории».

Я начала понимать, что если Айона приехала на Эвергрин не с целью учебы, значит, она замышляла нечто важное.

В конце концов я решаю поехать к отцу, когда закончу работу. Мы должны поговорить с ним с глазу на глаз: только он может дать мне недостающие кусочки головоломки.





Остров Эвергрин

23 августа 1993 года




Мария не сдавалась. Несмотря на уклончивые ответы Айоны, она пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы узнать о девушке как можно больше. Уже тогда она чувствовала — выяснить, что Айона делает на острове, жизненно важно для безопасности их семьи.

Но к концу августа Мария почти не продвинулась в своем предприятии. В тот день она переправилась утренним паромом на материк и бродила по гавани, наблюдая за людьми, рассматривая дорогие яхты и прогуливаясь по магазинам. Она приехала одна и была погружена в свои мысли, когда вдруг в одном из переулков заметила Айону, свернувшую в магазин одежды. За ней шла еще одна девушка, однако с того места, где Мария стояла, ей не удалось разглядеть, кто это был. Забавно, но она вдруг вспомнила о Бонни — что ее дочь сейчас делает без любимой подруги?


Несмотря на предположение Дэнни, что Бонни уже не так счастлива в обществе Айоны, дочь снова ходила за подругой тенью, хотя их дружба теперь действительно казалась более односторонней, чем раньше.

Мария спохватилась, что бродит на виду по магазину, и поспешила укрыться в уголке, с удивлением слушая, как Айона болтает с Тесс Карлтон. Подслушивать было стыдно и нелепо, и если ее заметят, придется сделать вид, что она находилась там все это время, но, несмотря ни на что, Мария, прячась, с жадностью ловила обрывки разговора сквозь громкую музыку.

— Я так рада, что мы подруги, — говорила Айона, держа Тесс под руку и вытягивая со стойки то одну, то другую вещь. — Здорово, когда можно с кем-то поговорить обо всем!

Тесс просияла от радости, а Мария нахмурилась, едва сдерживая раздражение. Ей были хорошо знакомы эти приемы, которыми Айона пользовалась в отношениях с Бонни.

— Сразу видно, они понятия не имеют, что с ним делать, — продолжала Айона.

Мария почувствовала, как ее щеки запылали.

— Честно говоря, он меня просто пугает. Не переношу, когда он таращится на меня через стол. Мне жалко Бонни, но… — Айона замолчала. — Родню не выбирают, — дерзко закончила она.

У Марии кровь отлила от лица.

— То, что произошло в пещере, было так забавно, правда? — продолжала Айона.

— Не знаю… Он здорово расстроился, — отозвалась Тесс.

— Пустяки, — отмахнулась Айона. — Я думаю, он заслужил, чтобы его проучили, хотя не уверена, что это помогло. Каждый раз, когда я оглядываюсь, он всегда где-то рядом, будто собирается незаметно подкрасться!

Тесс не ответила.

— Ладно, есть кое-что поважнее. Почему ты скрываешь от меня, что вы уезжаете с острова? — продолжила Айона.

Мария замерла одновременно с Тесс.

— Как уезжаем? — ошеломленно переспросила девочка.

— Ваш дом выставлен на продажу. Разве ты не знала?

Мария представила, как Тесс качает головой. Сьюзен лишь недавно подтвердила это Марии, так откуда же, черт возьми, узнала Айона? Было понятно, что Сьюзен не хотела афишировать продажу дома, поэтому Карлтоны не поставили доску с объявлением об этом.

— Будет очень жаль, если ты уедешь. Особенно теперь, когда мы так подружились.

— Наверно, — неуверенно отозвалась Тесс, явно сбитая с толку. Что же задумала Айона? Мария не сомневалась, что эта странная дружба с Тесс не имеет ничего общего с желанием, чтобы та осталась на острове.

— Может, тебе поговорить с… — начала Айона, когда Мария вдруг споткнулась, потеряла равновесие и налетела на стойку с вешалками. Она схватилась за нее, чтобы не упасть и не зашуметь. Девочки ничего не заметили, и когда дверь магазина распахнулась, впуская новую посетительницу, Мария поспешила ускользнуть прежде, чем ее увидели. С колотящимся в горле сердцем она побежала на паром, бессовестно преданная девушкой, которую каждый вечер приглашала за свой стол.



Захватив альбом и карандаши, Дэнни отправился к полоске пляжа, тянувшейся вдоль Пайнклиф-аллеи. Он знал одну небольшую поляну, где Стелла и Джилл любили секретничать. Девочки называли ее своим тайным местом, хотя на острове любой мог его найти. Никто не ходил туда только потому, что рядом с поляной не было хорошей дороги. Стелла сегодня дома, и Дэнни знал, что он ее не побеспокоит.

Ему тоже нравилось это место на вершине утеса — оттуда открывался великолепный вид на море и соседние острова. Дэнни приходил сюда, когда ему хотелось побыть одному.

Но сегодня, едва он достал карандаши из футляра, за спиной послышался какой-то звук, что заставило Дэнни инстинктивно вжаться в заросли можжевельника. Он понимал, что ведет себя глупо, однако часто делал так не задумываясь.

Сердце совершило сальто, когда он разглядел Айону. Должно быть, она вернулась на последнем пароме — мальчик видел, как она уехала утром. А теперь девушка шла не спеша прямо навстречу, спрятав глаза за большими темными очками и мурлыча неизвестный мотивчик.

Дэнни втиснулся еще глубже в кусты, молясь, чтобы Айона его не заметила. После того нелепого случая, когда он сорвался с дерева, Дэнни старался быть осторожнее. Айона неторопливо приближалась, а поравнявшись, присела и затихла.

Дэнни затаил дыхание, но она, должно быть, уже услышала его короткие и резкие вдохи. Он ждал, что Айона отведет ветви и потребует, чтобы он объяснил ей, почему снова за ней следит.

Однако девушка, сдвинув очки на макушку, улыбалась своей прелестной странной улыбкой, которую так трудно передать на бумаге.

Впрочем, у Дэнни уже начало получаться. Он делал ее глаза темнее, чтобы нельзя было заглянуть в ее душу, изгибал губы под легким углом, и тогда сходство становилось невероятным. Дэнни задавался вопросом, видят ли остальные столько разных лиц у Айоны, сколько видит он. И каждое из них он запечатлел в своем альбоме.

— Надеюсь, что ты не следишь за мной, — заявила она, и это было просто нелепо, потому что Дэнни пришел сюда первым.



Дэвид поставил стул для Айоны рядом с собой. Она была такой приятно теплой и душевной девушкой. Он радовался ее присутствию и уже хотел спросить, как она провела день на материке, но Мария опередила мужа:

— Дэвид, ты не мог бы зажечь свечи?

Он с улыбкой взглянул на жену и встретился с ее жгучим взглядом. Уже пару недель Мария пребывала в странном настроении, и Дэвид начал от этого уставать. Стояло лето, их любимое время года, и все должны были быть счастливы. Если Мария не хотела, чтобы Айона так часто приходила к ним на ужин, что, как он подозревал, и было причиной беспокойства жены, почему бы ей просто не сказать об этом прямо?

Дэвид зажег фитили, пока Мария накладывала чили Стелле и передавала ложку Бонни. Айона, вероятно, почувствовала холодность хозяйки, однако не подала вида, проявив такую деликатность и мудрость, которых не было у его жены.

Откупорив вино, Дэвид понюхал пробку, хотя понятия не имел, каким должен быть аромат. Когда он поставил бутылку на стол, Айона схватила ее и налила себе полный бокал.

Краем глаза он заметил пристальный взгляд Марии. Бонни тоже во все глаза уставилась на бокал подруги. Дэвид собирался уже сказать Бонни, что она тоже может попробовать капельку, если захочет, но удержался, не желая подчеркивать разницу девочек в их возрасте.

Дэвид с удовольствием жевал стейк, когда Мария с требовательной интонацией в голосе вдруг спросила через весь стол: