Вернись ради меня

— Понимаю, — огрызается она. — Теперь полиция снова явится в мой дом и станет расспрашивать, из-за чего тебя понесло на остров и зачем ты копаешься в деталях, не относящихся к делу!

Не относящихся?! Айона уехала совершенно неожиданно. По крайней мере, создала видимость, чтобы так подумали на острове, но факт остается фактом — всего через два дня она вернулась. После того, чтó я видела и с кем я ее видела, мое воображение выдает такие версии, что остается только молиться, чтобы я ошиблась.

— Я имела в виду — ты уехала в самый неподходящий момент, — не унимается сестра. — Это неизбежно вызовет подозрения!

— Бонни, я же сказала — я скоро вернусь. Может, ты просто расскажешь мне, о чем я прошу? Что ты помнишь о том, что случилось у Айоны, когда ей позвонили?

— Ничего, — цедит Бонни после паузы. — Ровным счетом ничего.

Я сжимаю телефон так, что белеют суставы пальцев, и снова оглядываюсь, однако посетителей уже меньше, а те, кто остался, болтают между собой.

— Ты уверена? — шепчу я.

— Абсолютно, — отбривает сестра.

Я стискиваю зубы, качая головой. Что же ты от меня скрываешь, Бонни?

— Ты уверена, что она уезжала с острова? Больше ты ее не видела?

— Да, больше я никогда ее не видела, — уже спокойнее отвечает Бонни, и я понимаю, что сейчас она не лжет.

— А другие родственники у нее были?

— Нет, — отзывается Бонни. — Она не видела свою маму три года, отца не знала совсем. Она рассказывала мне, что в детстве представляла, будто он рок-звезда, зарабатывает кучу денег и однажды вернется за ней.

— Как это грустно, — невольно откликаюсь я, хотя меня одолевают совсем другие мысли.

— Не знаю, она смеялась, когда рассказывала. Боже, не могу поверить, что ее убили!

— Но у нее же была эта заболевшая родственница или кто-то другой, — наугад пробую я. — Я имею в виду, что кто бы это ни был, он должен был заметить, что она пропала!

— Зачем ты меня допрашиваешь? Думаешь, это я ее убила? — взрывается Бонни.

— Нет, конечно, — я зажмуриваюсь и массирую пальцами глаза. — Но ты мне говорила, что видела, как она уезжала.

— Я этого не говорила, — перебивает Бонни. — Потому что я ее не провожала. Должна была проводить, но… — Она замолкает. — Я не пришла на пристань. Мы поссорились. Я могла увидеть ее еще раз, а теперь она мертва…

Я слышу, как сестра плачет, и очень жалею, что сейчас не рядом с ней и не могу ее обнять. Однако мне также нужно получить некоторые ответы.

— Откуда ты знаешь, что она вообще покинула остров? — спрашиваю я, боясь, что уже знаю ответ.

— Мне сказал папа, — парирует Бонни. — Тебя больше интересует игра в детектива, чем мои чувства? А еще психолог!

Но я уже не слушаю. Последним Айону видел папа, потому что на материк она могла вернуться только на его пароме.

Я почти не сомневаюсь, что отец солгал Бонни.



По средам Оливия работает, а значит, она не будет присматривать за папой. Это хорошо, уговариваю я себя, набрав домашний номер отца и ожидая соединения, — никто не помешает разговору. В висках стучит кровь, и когда папа отвечает, я с трудом перевожу дыхание.

— Привет, папа, это я, Стелла!

— Стелла, — отзывается он мягко и с такой теплотой, что я сразу успокаиваюсь. Я думаю о том, что могла бы поговорить с ним о чем-то, не имеющем отношения к тому, что случилось. Вообще не упоминать о произошедшем. — Как поживаешь, моя дорогая? — спрашивает папа, и знакомое чувство вины накрывает меня, словно плащом. Я знаю, что отец наверняка не помнит, как давно я к нему не приезжала, но он всегда готов меня простить.

Мои пальцы находят шов на моем пальто и беспокойно теребят его. Справившись с собой, я откликаюсь:

— Хорошо. А как ты, папа?

— Неплохо, дочка, — отвечает он, — совсем неплохо. Я был в саду, у нас начинается дождь. У вас идет?

Я смотрю в окно кафе. Небо нахмурилось — похоже, что пойдет.

— Пока нет, — отвечаю я.

— Как Эндрю?

Я прикрываю глаза. Как он умудряется выдавать это всякий раз, если мы с Эндрю расстались два года назад?

— Хорошо, папа. С Эндрю все хорошо.

— Ладно, — рассеянно бормочет он. Я уже начинаю думать, что Оливия дома. Когда она рядом, мне то и дело приходится привлекать папино внимание, и общение начинает походить на перетягивание каната.


В один из первых дней их отношений я спросила отца, можно ли увидеться с ним наедине, и, к моему удивлению, он согласился. Но когда я приехала в кафе, Оливия стояла у стола, листая перед отцом меню и нетерпеливо ожидая его выбора.

— Я думала, что она не придет! — не удержалась я, присаживаясь, когда она ушла делать заказ.

— Но ты же не против, милая? — улыбнулся папа с такой непринужденностью, будто и понятия не имел о существующей проблеме, а если и знал, то просто был не способен противостоять ей.

В конце концов победа осталась за его новой женой. Приз достался ей. Или это я сдалась, не видя смысла бороться? Если он захотел оставить маму ради этой женщины, я уже ничего не изменю.

— Пап, послушай, я снова на Эвергрине, — сообщаю я и жду его реакции. Одним из непререкаемых условий Оливии было забыть обо всем, что было у отца до нее, поэтому разговоры об острове у нас прекратились много лет назад.

— Да? Что ты там делаешь?

— Ты смотрел новости в выходные? — спрашиваю я. — Ты знаешь, что случилось?

— Новости… — отец запинается.

— Об Эвергрине, — подсказываю я, — по телевизору. На острове нашли тело.

— Не помню, чтобы я включал телевизор в последнее время, — признается папа.

— Но ты в курсе, что произошло? — продолжаю я. — О найденных останках?

В трубке повисает тишина.

— Кажется, я что-то слышал, — вспоминает наконец отец. — Ко мне кто-то приходил поговорить об этом.

— На границе нашего сада и опушки леса нашли давно закопанное тело, — терпеливо объясняю я, понизив голос, чтобы оставшиеся два посетителя кафе меня не услышали. — Папа! — настойчиво зову я чуть громче. — Ты меня слышишь?

— Да, дорогая. Дождь разошелся не на шутку, и мне нужно пойти снять с веревки белье.

— Какое белье? — изумляюсь я. — Ты знаешь, что полиция уже установила, чьи это останки?

— Нет, — отвечает он уже увереннее. — Нет, детка, я этого не знал.

Я делаю паузу, однако папа ни о чем не спрашивает.

— Это Айона, — не выдерживаю я. — Помнишь Айону?

— Да, — мрачно говорит отец. — Я помню, как она… — он не заканчивает фразу. — А домик на дереве еще цел? — вдруг интересуется он. — Я строил его для вас. Тебе и Дэнни там очень нравилось.

— Цел, — без запинки вру я.

— Я старался, — в его голосе угадывается улыбка. — Ваша мама волновалась, что он рухнет, но готов поспорить, ни одна дощечка не отошла.

— Так и есть, папочка, — произношу я, подавив боль.

— Ты даже хотела там ночевать, — продолжает он.

— Было однажды, — грустно улыбаюсь я. — Но ночь выдалась холодная, и я не выдержала до утра.

Значит, мы действительно были счастливы на острове. Я ничего не путаю.

— Мы прожили там прекрасные времена, — тихо говорю я.

— Да, дорогая, ты права.

Так зачем же мы уехали?

— Папа, — начинаю я, — в конце лета ты сказал Бонни, что отвез Айону на материк.

Пауза.

— Я так сказал?

— Ты хорошо помнишь, что она уехала? Ее вызвали к заболевшей родственнице.

В трубке слышится какое-то звяканье, и я представляю, как отец что-то ищет в ящиках комода, думая совершенно о другом. Звяканье стихает.

— Да, я ее отвез, когда ей понадобилось уехать.

— А потом она возвращалась?

Затаив дыхание, я жду ответа.

— Нет, дорогая, — отвечает папа. — По-моему, больше она не возвращалась. Стелла, я не могу найти свою… — Он замолкает. — Ну, эту штучку, которая крутится. — Папино огорчение растет, и я понимаю, что сегодня больше ничего не добьюсь.