Великая мечта

– Попка тяжеловата, – сказал я. – Слегка висит.

– Ну и что? – азартно возразил Юра, пожирая глазами цель. – Мне нравятся тяжелые попы! Хорошая жирная попа иногда очень кстати. Возникает эффект обволакивания...

– И ноги так себе. Видишь – повыше пяток наклеены пластыри? Она много ходит и устает.

– Работает, – зафиксировал Юра. – Значит, мужа нет. Если бы я был ее мужем, я бы не заставлял ее работать...

Мы исполняли наш любимый финт: подробное обсуждение внешних достоинств женщины в ее присутствии, – однако так, чтобы до ее ушей доносились только обрывки фраз. Дискуссию следует вести горячо, эмоционально, а краем глаза наблюдать, как объект проявляет все большую и большую заинтересованность, перемещается, словно бы невзначай, поближе, для уловления деталей, и старательно отводит взгляд.

Большеротая предводительница уже густо покраснела, но совладала с собой и несколькими фразами направила отряд подопечных ко входу в музей. Фразы состояли из красивых цепочек напевных трехсложных слов, и я узнал японский язык.

Психика наша была здоровая. В две минуты мы выкинули из головы унизительные речи строгой детдомовской бонны, забыли и про девчонку с пластырями на пятках – чинно зашагали в интересовавшие Юру залы.

Музей мне понравился. Атмосфера одной из крупнейших в мире картинных галерей отсылала сознание гостя к постулатам настоящего искусства: создающегося нервами, кровью, личными драмами и усилиями характера. Седенькие бабушки-смотрительницы в казенных халатиках мирно провожали нас глазами, пока мы рассматривали величайшие золотовалютные шедевры нации: «Апофеоз войны», «Явление Христа народу», «Царь Иван Грозный и сын его Иван». Верещагина и Иванова я уважал с детства; любил и преклонялся. Брюллова и Врубеля – тоже. В передвижников пытался вникнуть, и почти вник, но не отыскал у них божественного сияющего накала и не смог им простить отсутствия такого накала. Думаю, в наше время живописцы школы передвижников стали бы профессиональными фотографами.

– Пришли, – через час скитаний сказал Юра. – Зал Айвазовского. Проверишь меня?

– Попозже, – ответил я, проникаясь бурями, стихиями, ударами изумрудных радужных волн, дикой энергией, экспрессией, переливами красок. Бешеной, сумасшедшей, радужно накатывающей, почти гипертрофированной романтикой. Смотрел – и в голове помимо воли рождался торжествующий рев того, что было до человека и пребудет после него.

А мрачный человек с фингалом под бледным нижним веком впечатляется и сопит себе под нос, пытаясь понять работу гения.

– Вид на Неаполитанский залив?

– Нечестно, – обиделся Юра. – У Айвазовского этих «Видов на Неаполитанский залив» – полтора десятка, включая этюды. Давай другое...

Пока я выбирал второй вопрос, позади послышался деликатный топоток многих ног, и в зал втекла группа давешних японскоподданных. Опять увидев Юру с перебитым носом и меня с распухшей щекой, большеротая чувиха остановилась, и вся группа дисциплинированно последовала ее примеру. Юра шмыгнул носом. В наступившей тишине он громко, несколько раз, чавкнул жвачкой. Блядовато-хитроватый взгляд девчонки-гида стал испуганным. Она произнесла мелодичную фразу и спешно повела туристов мимо. Один нацелил на фотогеничного Юру объектив, но тот улыбнулся одной из самых дружелюбных своих улыбок, и японец, мгновенно опустив свою линзу, едва не в панике поспешил вслед за согражданами.

– Мы что, – тихо, расстроенным голосом осведомился Юра, – выглядим подозрительно?

– Наверное, да.

– Это плохо. Ладно, продолжим... Потратив не менее часа на изучение волн, прибоев, штормов, лазурных рассветов и закатов, а также всевозможных кораблей со сложным парусным вооружением и для вида заглянув в остальные залы, мы вернулись в неприятно нагревшийся к полудню переулок. Я подождал, пока Юра выкурит сигарету, и спросил:

– Ты что, всерьез собрался ограбить Третьяковскую галерею?

– С чего ты взял?

– А зачем тебе тогда Айвазовский? Друг утробно хохотнул.

– Я не собираюсь грабить Третьяковскую галерею. А Айвазовский мне затем, что я собираюсь ограбить музей Айвазовского в городе Феодосия.

Неподалеку прошелся человек, похожий на переодетого мента, и я слегка напрягся.


– Пообедать бы надо, – высказал Юра мысль, мучающую и меня. – Только где? Не ходить же каждый день в «Макдоналдс». Так можно все деньги спустить.

– Говорят, в Европе на каждом углу можно пожрать пива с сосисками.

– И у нас так же будет.

– Не верю.

– Вот увидишь.

– Мечтать не вредно.

– Это не мечта. Так будет, и все. Лет через пятнадцать... Любил пожрать в «Макдоналдсе»?

– Нет. Сэкономим.

Юра прислонился спиной к стене дома и подставил лицо солнцу. Он явно наслаждался – удавшимся походом в музей, обилием жизненных планов, уверенностью в себе, хорошей погодой, приятно задувающим с набережной ветром, настырно теребящим воротник его расстегнутой рубахи, а также мечтами о светлом, сытом будущем, в котором повсеместно продают сосиски с пивом.

– Тогда на Курский вокзал! – провозгласил он. – Возьмем хоть пирожков с мясом. А оттуда – в офис к Шульцу. Любил съездить в офис к Шульцу?

– Я не знаю Шульца.

– Познакомишься. Кстати, давно пора... От Шульца завернем еще в одно место. В гости к адвокату. А потом – домой! Переоденемся – и купаться! В Серебряный Бор. Там девчонки топлес ходят. Вторую неделю плюс двадцать пять. Вода теплая...

– А работать – не будем?

– Нет. Отдыхать будем. Фраза произнеслась так, словно речь шла о разгрузке вагона с углем.

– Если работы нет – надо отдыхать. Готовить себя к тому времени, когда работы будет навалом. Заводи машину.

Курский вокзал был изучен нами снизу доверху. Еще в бытность ежедневных поездок на подготовительные курсы нашей альма-матер. У пирожков, изготовляемых на территории вокзала, было одно, но существенное достоинство: они горячие.

Взяли по паре, купили воды, расстелили на капоте газету и потом стояли, глотали, пряча друг от друга счастливые ухмылки; снисходительно посматривали на вспотевших приезжих с чемоданами – те отбивались опасливыми взглядами: черт его знает, что в этой Москве теперь творится, вон какие жуткие малолетние морды на собственных машинах разъезжают...

Наполнив нутро обжигающим и жирным, я понял, что жизнь поистине прекрасна, и несколько минут стоял, ощущая, как кровь покидает мозг, вся устремляясь в желудок. Хорошо бы подремать. Хищники всегда спят после еды...

Тряхнув головой, я решил, что мне до настоящего хищника еще далеко. Плеснул из бутылки водой в ладонь, обтер потное лицо и пошел звонить квартирной хозяйке. С трудом нашел исправный телефон и долго обещал в пахнущую табаком и пылью трубку, что деньги привезу или сегодня поздно вечером, или завтра рано утром... Поздно вечером не нужно, испугалась трубка; и рано утром тоже. Позвоните после десяти мне домой...

Долгонько же ты спишь, мамаша.


Вы прочитали книгу в ознакомительном фрагменте. 
Купить недорого с доставкой можно здесь.