Узел смерти

Они вошли в квартиру. Пахло сыростью, мокрой штукатуркой, стоячей водой.

«Нас затопило?» – подумал Чак.

Следов воды не было, пол был сухим. Мать заглянула в ванну, в кухню.

– Все нормально, – негромко проговорила она.

Чак прошел в большую комнату. Тут тоже было сухо, но запах сырости усилился.

«Это у Таси», – понял он.

– Посмотри! – воскликнула мать, и Чак увидел, что она показывает пальцем на угол комнаты, возле балкона.

Стена и потолок были заляпаны безобразными черными пятнами, похожими на плесень. Еще утром ничего подобного не было – обычная побелка и обои в бледно-голубых и золотисто-желтых цветочных узорах, которые очень нравились матери.

– Не понимаю, как это…

Мать говорила что-то, но Чак, не слушая ее, направился в комнату Таси. Открыл дверь и заглянул внутрь. Здесь царил полумрак, но все равно видно было, что тут картина еще хуже. Черные сырые разводы, мерзкая вонь, как от замоченного в тазу и позабытого, сгнившего белья.

Чак прикрыл дверь и двинулся дальше. Когда подошедшая сзади мать вдруг взяла его за руку, он с трудом сдержал вопль.

Комната Таси (когда-то светлая и уютная, аккуратно прибранная и полная картин, набросков, милых вещиц и мягких игрушек) походила на подвал разрушенного дома. Чак прижал руку ко рту, подавив рвотный позыв: запах сырости, тлена, гниющей воды был невыносим.

Потолок и стены были покрыты трещинами и сплошь затянуты чернотой. Занавески висели грязными тряпками, мебель – в темных разводах. Окно было мутным, и на какой-то миг Чаку показалось, что выходит оно вовсе не во двор, а совсем в другое место, и он сомневался в том, что это место находится на земле, в привычном мире…

Тася вытянулась на кровати. Ее плоская длинная фигура почему-то напоминала гусеницу, из которой должна вылупится… нет, не бабочка. Какой будет следующая стадия превращения, предугадать было невозможно.

Сестра повернула голову и вперила взгляд в Чака и мать, умудряясь смотреть одновременно на них обоих.

– Нравится? – глумливо проговорила она. – Я же предупреждала, тьма идет за вами, наступает на пятки.

– Ты превратилась в чудовище! – прошептала мать.

– Пошли вон, – спокойно, даже равнодушно сказала Тася и прикрыла глаза.

Чак открыл балкон и окно в кухне, по избавиться от запаха сырости не получалось. Мать повозила тряпкой по черным пятнам, но быстро сдалась: от такого не избавишься.

Они не спрашивали друг друга, как Тася могла все это сделать. Не было сил ни говорить, ни обсуждать.

Время шло. Чак и мать пытались выживать среди теней, черной, наползающей непонятно откуда грязи и плесени, удушающей вони и отчаяния, которое было хуже всего.

Их существование превратилось в пытку, и иногда Чаку казалось, что кто-то ставит над ним эксперименты. Пугает, морочит – и следит за реакцией. Они с матерью были похожи на кроликов в клетке. Кто-то жестокий имел над ними власть, творил нечто жуткое, а они ничего не могли поделать; все, что им оставалось, – ждать, когда это закончится. Ведь должно же оно закончиться когда-нибудь!

Только вот чем?..





Глава восьмая




Субботний вечер не сулил ничего хорошего. Тащиться с отцом и мачехой на юбилей к Володину не хотелось. Настроение у Миши начало портиться еще с четверга, и он подумывал уже попросить, чтобы Ласточкин поручил ему что-то неотложное, что сошло бы за отмазку. Но он справедливо полагал, что отец именно так все и расценит – как отмазку, а результатом будет очередной семейный скандал. К тому же Ласточкин окажется под ударом.

Так что Михаил, как отец и велел, вытащил на свет божий костюм с галстуком и приготовился помучиться часа три или четыре. Хотел было позвонить Илье – пожаловаться, но вспомнил, что друга нет в городе.

Вот кому хорошо – можно за него только порадоваться. Минувшие выходные Илья провел с Настей: Миша звонил ему в прошлое воскресенье, и тот ответил задыхающимся, звенящим, переполненным восторгом голосом, что у него вечером опять свидание. Миша хотел было напомнить, чтобы он не забывал предохраняться, а то ведь в таком «крышесносном» состоянии (а вовсе не на небесах!) и заключается большинство современных браков, но промолчал. Илья бы обиделся. Ну да, ну да, знаем: Настя не такая.

Во вторник Илюха позвонил и сказал, что его отправляют в командировку в Нижний Новгород. Десять дней его не будет в городе, звонить бесполезно, но волноваться не о чем, вернусь-позвоню.

Илья отбарабанил все это скороговоркой и откланялся. Михаил не удивился: в командировки друг, бывало, ездил (хотя и не такие длительные, но всякое бывает), работа у него такая. В отличие от Миши, который в профессиональном плане плыл по течению (иногда, правда, сворачивая с нужного курса), Илья с пятого класса точно знал, кем хочет стать, чем будет заниматься в жизни.

Он писал самые лучшие сочинения – поначалу учительница литературы даже подозревала, что это делают за него родители. Но потом увидела мать Ильи, которую куда легче было заподозрить в том, что она вообще не знакома с грамматикой, поверила безоговорочно и стала опекать молодое дарование.

Илья играючи побеждал в районных и городских конкурсах и Олимпиадах, писал в школьную стенгазету, а потом и в городскую многотиражку; с шестнадцати лет зарабатывал копирайтингом и писал статьи для интернет-изданий.

Никто не удивился, когда Илья легко поступил на факультет журналистики, окончил вуз в красным диплом и устроился на работу в престижный журнал «Скорость света», продолжая при этом писать еще в несколько изданий. Работа была одновременно его увлечением, воздухом и свободой: уже с третьего курса Илья снимал жилье и сам себя содержал, уйдя из материнской квартиры.

Михаил пожелал другу удачной поездки, вскользь подумав о том, что в словах Ильи, в тоне, каким он их произносил, было что-то необычное. Но он так и не понял, что именно.

В общем, звонить Илье было бесполезно, больше ни с кем откровенничать Михаил не привык, поэтому пришлось сжать зубы, затянуть на шее галстук, влезть в начищенные до блеска ботинки и вызвать такси.


Впрочем, все прошло совсем не так плохо, как он ожидал. Ресторан «Гусарская баллада» со своими позолоченными светильниками, мраморными лестницами, бордовыми бархатными шторами и массивными люстрами с хрустальными подвесками, которые будто сперли из оперного театра был, конечно, претенциозен до тошноты. Однако кормили тут вкусно, да к тому же Миша познакомился с симпатичной девчонкой.

Леля – так ее звали – подошла к нему сама, когда тамада (кудрявая тетка с приклеенной улыбкой и звонким пионерским голосом, до смешного похожая на теледокторшу Елену Малышеву) объявила перерыв перед переменой блюд.

Отец с Олесей послушно отправились танцевать, а Миша вышел покурить. Хотя не курил, а так, баловался время от времени.

– Тоска, да? – спросила Леля, подходя к нему с тонкой коричневой сигаретой, зажатой между пальцами.

У нее были черные короткие волосы и изящно очерченные полные губы. Глаза – насмешливые, синие (понятно, что линзы) были ярко накрашены, в ушах сверкали огромные серебристые кольца. Образ довершало длинное, но максимально открытое красное платье и алый лак на длинных хищных ногтях.

– Уже нет, – ответил он, правильно истолковав ее взгляд.

Она усмехнулась и назвала свое имя.

– Миша! – позвал его отец, появляясь в курилке и настороженно глядя на Лелю. – Иди-ка сюда.

Вместе с отцом и Олесей они подошли к Володину с женой. Отец заговорил, Олеся заулыбалась. Миша не вслушивался, думая о том, когда можно будет потихоньку сбежать отсюда, и в этот момент кто-то взял его под руку. Он обернулся и увидел Лелю – яркую, как колибри, уже без сигареты, которую девушка, вроде бы, так и не прикурила.

На лице отца появилось кислое выражение, мачеха насторожилась, зато Володин нежданно-негаданно расплылся в улыбке.

– Вижу, вы уже познакомились, молодежь?

Оказалось, что Леля – племянница Володина. Дочь его родной сестры.

Недовольство моментально исчезло с отцовского лица, сменившись одобрением. Миша точно знал, о чем он думает: можем же, если захотим! Девушка из хорошей семьи, выгодная партия, соберись уже, сделай над собой усилие, не облажайся на этот раз!

После горячего снова были танцы, и Миша пригласил Лелю.

– Давай свалим отсюда, – прошептала она, прижимаясь к нему. – Надоел этот пенсионный фонд.

Миша был с ней полностью солидарен. Все вышло как нельзя лучше: сбегать не пришлось, отец чуть только не благословил его. Выйдя из ресторана, они сели в такси. Леля захотела поехать в ночной клуб «Фламинго» – самое модное заведение в Быстрорецке, и Миша не возражал.

Спустя час они, выпив по несколько коктейлей с водкой под названием «Голубая лагуна» – причем Леля не отставала от Миши – целовались взасос в центре танцпола.

– Я тут часто зависаю, – сообщила Леля, которая в этот момент казалась Мише самой красивой девушкой на свете. Тот факт, что формально он сейчас встречался с другой, ничуть его не беспокоил. – Тебе нравится?

– Не так, как в «Гусарской балладе», но тоже ничего, – не слишком удачно сострил Миша, но Леля расхохоталась так, будто он выдал что-то невероятно остроумное.

– Здесь раньше еще круче было. Когда был ди-джей Клим. – Она закатила глаза. – Вот это бомба! Пушка! Клим лучший!

Услышав это имя, Миша разом протрезвел. Про несчастного Копосова и его противную мамашу он почти не вспоминал с прошлой недели. Вернее, велел себе не вспоминать. История не из приятных, парня можно только пожалеть, но никакого криминала в его смерти нет. Прав был Ласточкин.

– Говорят, он в Москве, – продолжала Леля, – и правильно. Я тоже уеду. Брошу свою шарагу – на кой мне эта учеба?

Миша попытался выкинуть из головы Клима Копосова и сосредоточиться на словах Лели. Впрочем, вслушиваться было не во что, потому что девушка, несмотря на вызывающе-яркий образ, была пуста, тривиальна и скучна, как инструкция к мясорубке.

Однако это не помешало им утром проснуться вместе в ее квартире. Вернее, он проснулся, а Леля еще спала. Алое платье висело на спинке стула, белье валялось на полу. Миша встал и оделся, старясь двигаться как можно тише, чтобы ее не разбудить. Все, чего ему сейчас хотелось, – попасть домой, принять душ, выпить пару таблеток аспирина и снова лечь спать, чтобы прийти в себя. Голова начинала болеть, и он знал, что скоро боль усилится.

Миша уже приготовился выйти за дверь, когда Леля открыла глаза.

– Вечером созвонимся? – хрипловатым ото сна голосом спросила она.

– Обязательно, – пообещал он, прекрасно зная, что они не успели обменяться телефонами.

«Прости, пап, но я тебя опять разочарую», – подумал Миша.

Леля снова сомкнула веки и заснула.

В среду Ласточкин вернулся с городского совещания и с порога заявил:

– У нас суицид.

– Что? – Михаил, который, чертыхаясь, составлял отчет, выронил авторучку. – Где?

«Если он скажет, что на Октябрьской…»

– Октябрьская. Двенадцатый дом. Там сейчас все – наши, с района, следователь, «скорая».

Под ложечкой нехорошо засосало.

– Кто?

– Парень какой-то, забыл фамилию. Скоро все выясним. Нам тоже отписываться придется. Проверка будет.

– Он точно сам?