Увертюра

— Ма-ам! — дочь засмеялась, Мирра тоже.

«Кутежами» назывались посещения соседнего торгового центра. Не ради покупок, а ради маленького кафе на втором этаже, где так вкусно и весело было есть мороженое и запивать его газировкой. С точки зрения занятий балетом мороженое, да еще и с пепси (в ней сахара, говорят, какие-то немыслимые количества) — это был чистый ужас и ужас. Но тоненькая до прозрачности Милена унаследовала от матери ускоренный обмен веществ и есть могла все подряд — хоть целую сковороду жареной картошки в один присест. И ничего!

Мороженого они обычно брали по пять шариков: шоколадное, фисташковое, клубничное — и еще парочку каких-нибудь незнакомых, коих в этом кафе было видимо-невидимо.

На подоконнике возле их столика дремали две кошки, бледно-коричневая и ярко-рыжая. Милена тут же схватилась за блокнот и принялась набрасывать композицию: креманка, в которой вместо мороженого устроились кошки. И так увлеклась, что ее собственное мороженое успело растаять.

Поглядев на часы, Мирра уже собиралась поторопить дочь — до окончания тренировки Чарли оставалось полчаса — но кошки решили за нее. Поднялись, потянулись — и важно двинулись к выходу.

— Вовремя они, — засмеялась Милена, выпила залпом разноцветную жижу из своей креманки, обернулась к витрине, пестревшей разнообразными десертами, и махнула рукой. — Пойдем? Пока машина в печку не превратилась.

С машиной, разумеется, все было в порядке. Разве что рядом припарковался, перекрывая выезд, грязно-белый фургон. Придется по газону объезжать, огорченно подумала Мирра и только тут заметила девушку.

В джинсах и мешковатой футболке, худенькая, русоволосая, она сидела, опираясь на бампер, поджав под себя левую ногу и вытянув правую.

Мысли в Мирриной голове понеслись стремительнее, чем звуки в «Полете шмеля» или в двадцать четвертом каприсе Паганини, том самом, который после великого Никколо сто лет никто сыграть не мог.

Напали и бросили? Водитель белого фургона сбил и, испугавшись ответственности, сбежал? Сердце прихватило?

Глаза девушки, впрочем, были открыты — ну жива по крайней мере, и даже в сознании. И крови не видно. И сколько-нибудь заметных повреждений. И губы не синие, как у сердечников, а вполне розовые. И даже как будто улыбаются, только не весело, а виновато, что ли.

— Простите, — пробормотала девушка. — Я сейчас уйду. Мне только немного отдохнуть нужно.

— Может, вам помочь? Что-то случилось?

— Ногу подвернула. Так глупо вышло. Споткнулась и…

— Так, может быть, вам такси вызвать? — Мирра мельком подумала, что на такси у девушки, возможно, нет денег, но, с другой стороны, с этими новомодными интернет-технологиями такси подешевели настолько, что даже бомжи на них кататься могут. Бомжом девушка не выглядела.

— Нет-нет, какое такси, что вы! Мне до гостиницы два шага. Посижу немного и доковыляю как-нибудь.

В полуквартале от спорткомплекса действительно располагалась небольшая скромная гостиничка. Мирра даже название вспомнила:

— Это которая «Привет»?

— Верно.

— Мам! — довольно требовательно вклинилась Милена.

Ну ясен пень! Как можно не покормить бродячего котенка!

— Вообще-то у нас совсем мало времени…

— Да подождет Чарли! — настаивала дочь. — Раз он взрослый и самостоятельный.

— Ну ладно, ладно. Мы вас подвезем, а в гостинице пусть уж персонал, — сообщила она девушке. — Давайте, помогу подняться.

Она подхватила пострадавшую слева, Милена подлезла справа. Общими усилиями удалось усадить ее на заднее сиденье — там можно было вытянуть ногу, при каждом прикосновении к которой девушка вздрагивала и прикусывала губу.

Добрые самаритяне, усмехнулась Мирра, усевшись за руль, и нахмурилась: как же этот фургон объехать-то? Ну точно, только по газону. Вот почему некоторые никогда не думают о том, что они — не единственные на этой Земле? Апокалипсис им всем на голову!

Словно в ответ на ее проклятия, хоть и мысленные, вокруг вдруг потемнело. Тучи, что ли, набежали так быстро? Гроза, наверное, идет. И воздух стал тяжелый, как ватное одеяло…





* * *


Старый дом, чудом сохранившийся посреди табунка панельных новостроек — за компанию с несколькими такими же везучими собратьями — был большой и холодный. Сейчас он стал гораздо меньше: подслеповатые окошки, обшитые досками стены со струпьями сто лет не подновлявшейся краски, покосившееся крылечко. Но тогда казался огромным.

Выстилавшие крышу листы черного рубероида кое-где отставали, в щели затекала дождевая и снеговая вода — всю зиму на низком чердаке капало. Если ночью поднимался ветер, один из рубероидных листов начинал хлопать — как будто на крышу спускалась птичья стая. Например… лебедей. Хотя рубероид был черный, а лебеди — белые. Но Юльке казалось, что именно лебедей. Таких, как по телевизору: вроде бы и птицы, но в то же время люди. Белые, прекрасные, летящие. Мама когда-то была такой — она рассказывала. Говорила быстро-быстро, и лицо у нее словно скручивалось в узелок, словно она сердилась на что-то:

— Я ведь талантливая была, правда-правда! И до ведущих партий дотанцевала бы… если бы не вы! Наградил господь!

«Вы» — это было про Юльку и Славку, рождение которых матери «поломало всю жизнь».

Жили вчетвером: мама, Юлька, Славка и Мухтар. Только Мухтар жил в логове под крыльцом, а они — в доме.

У Славки вечно текло из носа. И из постоянно приоткрытого рта всегда тянулась тягучая струйка слюны.

Соседские мальчишки орали через забор:


— У дебила на носу черти жарят колбасу!

Эти крики доносились до самого сегодня, словно те, оставшиеся в давным-давно пацаны все еще продолжают орать. Они орут, и Юльке страшно.

Юльке часто было страшно. Вдруг когда-нибудь, взглянув в зеркало, придется увидеть этот тупой остекленевший взгляд, эту отвратительную струйку слюны из полуоткрытого рта… Пока в зеркале отражались вполне человеческие — только странно светлые — глаза, и узкие плотно сжатые губы. Много позже, кажется, в последнем или предпоследнем школьном классе, объяснения биологички насчет близнецов — однояйцевых и разнояйцевых — отогнали душный липкий страх: они со Славкой совершенно точно были разнояйцевые, это означало, что бояться нечего, что Славкино убожество — лишь Славкино. Оно не притаилось где-то, выжидая. Нет! Не придется превращаться в одутловатое тупое чудовище! Нет!

Но до тех пор страх был постоянным спутником.

Особенно жутко было с утра. Совсем не спать невозможно, поэтому ночью, когда тебя словно бы нет, может случиться все что угодно. Взглянешь в зеркало, а там, вместо не самого красивого, но привычного, вполне человеческого лица — тупая бессмысленная морда.

— Юлька, не тормози, — одергивала мать. — Нечего в зеркале высматривать, иди заниматься!

Юлька! Отвратительное имя! Скользкое, бесформенное, как слизняки на огурцах: отводишь плеть, и рука вдруг попадает в мягкое, мокрое, мерзкое… Особенно много их бывало, если лето случалось дождливое. При солнце склизкая пакость куда-то девалась.

Больше всего солнца бывало в июле. И все равно — Юлька звучало отвратительно. Но так решила мать. Она-то точно знала, что лучше, говорила, что это имя собирает в себе ум, удачу и главное — величие! Уж если ей самой не повезло с судьбой, пусть хоть детям достанется доля не такая унылая. Правда, Славкино имя тоже вроде бы сулило и яркость, и удачу, и всякое такое, а что толку? Но мало ли что! Может, просто весь блеск имен сконцентрировался почему-то только в Юлькином. Наверняка так! Потому что мать, конечно, знала лучше. Юльке и в голову не приходило возражать.

Пианино, доставшееся «по случаю», казалось в их ветхом доме чужеродным. И это слегка успокаивало: к Славке пианино совершенно точно не имело никакого отношения. Из его загадочных недр лились странные, волшебные звуки — стоило только коснуться пожелтевших клавиш.

На верхней крышке пианино всегда стояла ваза с цветами: летом это были сирень, тюльпаны, астры, пионы или мелкие пестрые гвоздики, зимой — еловые лапы или просто сухие ветки. Изредка — розы, мать говорила, что они напоминают ей то, что она потеряла. Ваза была стеклянная, странной текучей формы, очень красивая. Юльке нравилось смотреть, как в нее попадают солнечные лучи — как будто никакой вазы, как будто на крышке пианино вода, причудливо изогнувшись, стоит сама по себе.

Летом солнце светило на вазу часто — окно было прямо за спиной. От духоты и цветочных запахов хотелось пить. Но пойти на кухню и попросить стакан воды было совершенно невозможно: мать сразу пускалась в длинные презрительные рассуждения о том, что лень — это отвратительно, что без преодоления собственных слабостей никогда ничего не добьешься. И добавляла еще как минимум полчаса занятий.

Нет, заниматься — пробуждать полированный деревянный ящик к жизни, заставлять его петь — Юльке нравилось. Это было похоже на сказку. Как будто не просто читаешь книжку, а находишься внутри нее. И из твоих собственных пальцев, таких обыкновенных, с цыпками, белыми полосками на ногтях и темными болезненными точками на месте выкушенных заусенцев, вдруг получается волшебство! И дело не в пианино! Сам по себе коричневый деревянный ящик никакого волшебства не производил. А мать говорила, что и не всякие пальцы годятся, чтобы клавиши начали петь. Юлькины — годились. И это тоже было волшебство! Значит, Юлька — не как все! Вот что это значило!

Но пить все равно хотелось.

Выручала ваза: если, потянувшись, осторожно ее наклонить, можно было, придерживая лезущие в глаза цветы или ветки, сделать несколько глотков, теплых, булькающих, немного затхлых и почему-то сладких. Вода пахла цветами и подгнившими листьями, но все-таки была удивительно вкусной.

Однажды гладкие стеклянные бока выскользнули из Юлькиных рук…

Текучее, переливающееся стекло, лилово-белый ворох лепестков с коричнево-зелеными черточками листьев, выметнувшийся блескучим пламенем веер брызг — все превратилось в один сверкающий водопад. В одно сверкающее, застывшее мгновение, в котором слились сладкий ужас катастрофы и острый до боли восторг. Это было удивительно, сказочно, волшебно красиво!

Не глазами красиво!

Тьму нельзя увидеть глазами!

Она — внутри! Но и — вокруг! Она — везде! И всегда, даже если ты слышишь ее лишь одно мгновние.

Но — слышишь!

Это застывшее мгновение — звучало!

И худенькое Юлькино тело было частью этого волшебного мгновения, этой сладостной жути, когда слушать — бессмысленно! Как можно слушать то, что звучит — тобой? Можно только попытаться запомнить этот ослепительный водопад звуков, в котором слился — и стал так ясен, так очевиден — весь мир, весь его смысл, все его грани и отражения!

Запомнить! Как маленький Моцарт запомнил с одного прослушивания многоголосную паутину Аллергиевского Мизерере.

Только еще лучше!

Потому что Мизерере было человеческим творением, а этот вот сияющий, летящий ввысь водопад — он из самой сути Вселенной! И весь этот пронзительный, слепящий смысл можно… услышать и запомнить? И даже потом… сыграть? Повторить! Чтобы все, все услышали эту ясность, это сияние, эту ослепительную тьму!

Влетевшая с кухни мать кинулась к застывшей у пианино Юлькиной фигурке:

— Она тебя не задела? Что? Где больно?

И не ругалась совсем! И про лень и никчемность не говорила! Только все трогала быстрыми пальцами мокрую от брызг макушку.

Почему она поверила, что ваза упала сама? Даже не спрашивала, только взглянула в промокшие насквозь ноты, в которых черными значками бурлил бешеный Вагнер — и улыбнулась:

— Не бойся. Так бывает. Это музыка!

Музыка…

Уже через минуту Юльке казалось, что все так и было. Что это музыка заставила вазу превратиться в сверкающий водопад. Почему нет? Если музыка могла заставить буйствовать Славку, почему не влиять и на все остальное?

Музыка приводила Славку в бешенство.

Юльке было интересно посмотреть, что делается в этой маленькой тупой голове, откуда берутся эти приступы ярости, заставлявшие Славку кидаться на всех и на все окружающее, бить, царапаться, кусаться, ломать все, что подвернется под руку, раздирать бабушкины вязаные накидки, колотить чем попало по чему попало. Потом вдруг все так же внезапно прекращалось: Славкины глаза тускнели, лицо превращалось в бессмысленную подушку, нижняя губа отвисала, выпуская тягучую струйку слюны… Это было как налетевшая вдруг гроза: грохот, блеск, ураган — а после вдруг сразу тихо, только сломанные сучья да разбитые стекла везде. Как-то раз они ползимы прожили, затыкая два разбитых окна подушками.

Соседки советовали сдать Славку в спец интернат, но чужих советов мать никогда не слушала. А может, и пыталась, да не вышло.

Ярость могла накатить на Славку от чего угодно — от бьющейся в окно мухи, от стремительного велосипедиста за забором, даже от собственного отражения в зеркале.

Но Юлькины фортепианные упражнения приводили Славку в бешенство всегда. И дверь закрывать было бесполезно — вынесет, как будто в тощем маленьком тельце живут десятки злобных демонов. Злобных и очень сильных. Приходилось запирать Славку в подполе — люк там был тяжелый, не поднять. Там, правда, стоял густой запах подгнившей картошки, зато было совсем не холодно, не то что обычно в погребах бывает. Потому картошка и подгнивала.

Иногда Юльке представлялось, как на Славку наезжает шальная машина. Лучше всего — грузовик. Например, мусоровоз, который приезжает два раза в неделю опорожнять помойные пухто. Такой грузовик задавил их Мухтара. Лучше бы — Славку. Но во двор никакие машины не заезжали, конечно, а на улицу мать Славку никогда не выпускала.