Тысяча сияющих солнц

Рашид сплюнул и растер ногой плевок. Где-то через час швейцар пригласил их войти. В вестибюле гостиницы их овеяла приятная прохлада. Посреди холла в креслах сидели двое, автоматы отставлены в сторону, на кофейном столике две чашки дымящегося чаю и тарелка с пирожными джелаби – посыпанными сахарной пудрой колечками из теста. Азиза обожает джелаби, подумала Мариам и отвела глаза в сторону.

Вслед за швейцаром Рашид и Мариам вышли на балкон. Приятель Рашида вынул из кармана небольшой черный телефон и клочок бумаги с нацарапанными на нем цифрами.

– Это спутниковый телефон моего начальника. У вас пять минут. Не больше.

– Ташакор, – поблагодарил Рашид. – Я тебе обязан.

Швейцар кивнул и удалился. Рашид набрал номер и передал телефон Мариам.

Слушая гудки, Мариам думала о далекой весне 1987 года, когда ей в последний раз довелось увидеть Джалиля. Опираясь на трость, он стоял на их улице рядом со своим синим «мерседесом» с гератскими номерами и смотрел на окна их дома. Джалиль простоял так несколько часов, окликая Мариам по имени, как она в свое время звала его возле его дома в Герате. Мариам на мгновение раздвинула занавески и бросила быстрый взгляд на отца. Джалиль поседел, ссутулился. Очки на носу, неизменный треугольник носового платка из нагрудного кармана. И как он похудел – костюм висит мешком, брюки болтаются!

Джалиль тоже ее заметил. Глаза их на секундочку встретились, совсем как когда-то, только теперь она пряталась за занавесками. Мариам быстро задернула шторы, опустилась на кровать и стала ждать, когда Джалиль уедет.

Через некоторое время он и вправду уехал. И оставил письмо у двери. Много дней она прятала бумажку под подушкой, часто вынимала, вертела в руках. А потом порвала, не разворачивая.

И вот она, после стольких лет, звонит ему. Мариам ругала себя сейчас за свою вздорную, девчоночью гордость. Надо было пустить Джалиля в дом. Пусть бы сел рядом с ней, сказал, ради чего приехал, путь-то неблизкий. В конце концов, он был отец ей. Дурной, недостойный, но отец. Да и такая ли уж страшная вина лежала на нем? Взять вот, к примеру, Рашида. Да и вокруг все эти годы творилось такое…

Мариам ужасно жалела, что уничтожила письмо.

– Вы звоните в городскую управу Герата, – сообщил Мариам низкий мужской голос в трубке.

Мариам откашлялась.

– Салам, брат. Я разыскиваю одного человека, который живет в Герате. Точнее, жил, много лет тому назад. Его зовут Джалиль-хан. Он жил в районе Шаринау, и у него был свой кинотеатр. Не мог бы ты сказать, что с ним и где он сейчас.

В мужском голосе зазвучало раздражение: – И ради этого ты звонишь в городскую управу?

– А куда еще? Прости, брат, я понимаю, ты очень занят, но речь идет о жизни и смерти.

– Я не знаю такого. Кино уже много лет как закрыто.

– Может, найдется человек, который его знает? Хоть кто-нибудь…

– Да кто?

Мариам зажмурилась.

– Прошу тебя, брат. У меня маленькие дети.

В трубке протяжно вздохнули.

– Неужели никого рядом…

– Сторож разве. По-моему, он прожил в Герате всю жизнь.

– Спроси его, пожалуйста. – Перезвони завтра.

– Не могу. Мне дали телефон только на пять минут.

Трубка щелкнула. Мариам испугалась, что ее собеседник разъединился. Однако из телефона донеслись шаги, голоса, гудок автомобиля, шум вентилятора. Она приложила трубку к другому уху и опять закрыла глаза.

И увидела отца. Он с улыбкой доставал что-то из кармана.

– Ну да. Конечно. Тянуть больше не будем.

Это кулон-листик со свисающими кругляшками вроде монеток с выбитыми на них звездами и полумесяцами.

– Примерь, Мариам-джо.

– Что скажешь?

– Ты прямо как царица.

Прошло несколько минут.

Опять шаги. Щелчок.

– Он его знает.

– Да что ты!

– Он так говорит.

– Где он? – воскликнула Мариам. – Этот человек знает, где сейчас Джалиль-хан?


Неловкое молчание.

– Он говорит, тот, кого ты ищешь, давно умер. Еще в 1987 году.

Значит, ему тогда недолго оставалось. Он приехал из Герата попрощаться.

Мариам подошла к перилам балкона. Отсюда виден некогда знаменитый плавательный бассейн, ныне пустой и запакощенный, с отвалившимся местами кафелем. И запущенный теннисный корт, сетка колбасой валяется посередине, словно сброшенная змеей кожа.

– Мне пора идти, – произнес телефон. – Извини за беспокойство, – выдавила Мариам, роняя слезы.

Джалиль махал ей рукой, переходя горную речку, прыгая с камня на камень. Сколько раз она молила Господа, чтобы он подольше не разлучал их с отцом! «Спасибо», – хотела еще сказать Мариам, но тот, в Герате, уже повесил трубку.

Муж ел ее глазами. Мариам покачала головой.

– Все без толку! – Рашид выхватил у нее телефон. – Что дочка, что отец, никакого толку.

В вестибюле Рашид подскочил к опустевшим креслам, схватил с тарелки последнее оставшееся колечко, посыпанное сахарной пудрой, и быстро сунул в карман.

Дома пирожное съел Залмай.





16




Лейла



Холодным апрельским утром Азиза уложила в бумажный пакет свою блузку в цветочек, единственную пару носков, непарные шерстяные перчатки, коричневое одеяло в кометах и звездах, пластмассовую чашку с трещинкой, банан и игральные кости.

Стояла весна 2001 года – скоро Лейле исполнится двадцать три года. Было ясно и ветрено.

Всего несколько дней назад Лейла слышала, что Ахмад Шах-Масуд прибыл во Францию и выступил перед Европейским парламентом. Масуд стоял теперь во главе Северного Альянса – единственных противников талибов, кто не сложил оружия.

За месяц до этого до Лейлы дошли слухи, что талибы взорвали гигантские статуи Будд в Бамиане – как воплощение идолопоклонства и греха. Весь мир, от Китая до Соединенных Штатов, исторг вопль возмущения. Правительства, историки и археологи со всего земного шара писали обращения, умоляя талибов не трогать величайшие памятники истории в Афганистане. Но талибы остались глухи к увещеваниям и действовали последовательно – сначала заминировали древние двухтысячелетние реликвии, а потом произвели серию взрывов, восклицая Аллах Акбар всякий раз, когда очередная часть колоссов обращалась в пыль. Лейле припомнилось, как они в далеком 1987 году вместе с Баби и Тариком забрались на макушку того Будды, что был побольше. Только сейчас весть об уничтожении скульптур ее почти не тронула. Ее собственная жизнь рушилась – что перед этим судьба каких-то мертвых истуканов?

Пока Рашид не сказал, что пора идти, Лейла с каменным лицом молча сидела на полу в углу гостиной. Ей не хватало воздуха – хоть она и старалась дышать полной грудью.



Они направлялись в Карте-Се. Рашид нес Залмая, Азиза держала за руку Мариам и старалась поспевать за отцом. Дул сильный ветер. Личико у Азизы с каждым шагом мрачнело – похоже, она начинала понимать, что ее обманывают. Лейла была просто не в силах поведать ей правду. Азизе было сказано, что ее отдают в особенную школу, откуда детей не забирают домой, где они не только учатся, но также едят и спят. Уже который день Азиза задавала матери одни и те же вопросы. Ученики спят по разным комнатам или в одной большой? Будет ли ей с кем дружить? А учителя там добрые и хорошие?

Один вопрос повторялся чаще других. А сколько я пробуду в этой школе?

Они остановились за два дома от приземистого, похожего на казарму здания.

– Мы с Залмаем подождем вас здесь, – сказал Рашид. – И вот еще что, пока не забыл…

Он выудил из кармана пластинку жевательной резинки и протянул Азизе, напустив на себя вид великодушного добряка, который не может расстаться с дочкой, не подарив что-нибудь ценное на память.

– Большое спасибо, – вежливо пробормотала Азиза.

Сердце у Лейлы сжалось, на глаза навернулись слезы.

Какая маленькая, а сколько в ней такта, какое у нее незлобивое сердце! Подумать только, сегодня вечером она не заснет у матери на плече, ее ровное дыхание не согреет Лейле душу! Да разве это возможно?

Залмай завертелся у отца на руках, закричал вслед сестре: «Зиза! Зиза!» – и стал вырываться из объятий Рашида. Хорошо, его отвлек шарманщик с мартышкой на другой стороне улицы.

Так что дальше они шагали втроем, Мариам, Лейла и Азиза. Стены приюта были в следах от пуль, крыша просела, некоторые окна забиты досками, за ветхой калиткой скрипят качели.

У калитки-то они и остановились, и Лейла еще раз проэкзаменовала Азизу, как следует отвечать на вопросы.

– Если тебя спросят про папу, что ты скажешь?

– Его моджахеды убили, – ответила дочка, как учили.

– Правильно. Ты все поняла?

– Это такая особенная школа. – Теперь, когда оказалось, что особенная школа существует на самом деле – вот она, – на Азизу было жалко смотреть. Губы так и прыгали, но девочка изо всех сил сдерживала слезы. – Если я скажу правду, – выговорила она тонким, дрожащим голоском, – меня не примут. Хочу домой.