Трезориум

— Сказано: из-под земли.

Он еще немножко поинтересничал и в конце концов объяснил.

— Между нами. Строго по секрету.

Усадил рядом, на кровать. Стал шептать на ухо, хотя кто тут подслушал бы? Тане было противно чувствовать теплое дыхание на щеке, но терпела.

— Канализация, — сообщил Зауэр.

— А?

— Я проникаю, куда мне надо, по канализации. Ты не думай. Это только так называется. Дерьмо там не плавает. Такие подземные туннели прорыты под всем городом для стока дождевой и талой воды. У наших есть план коммуникаций, поэтому разведгруппы шуруют по русским тылам. А без плана там заблудишься, сгинешь. Иваны минировать минируют, но далеко не суются.

— И у тебя есть план канализации?

— Мне не надо. У меня папаша работал в «Бреслау Вассерверк», я с детства под землей как у себя дома.

— Но как же русские мины?

— Чепуха. Они опасны только для тупиц. В галереях всюду вот такой слой пыли. Если вижу, что натоптано — не суюсь, и все дела.

Он положил ей руку на колено, будто ненароком. Таня стерпела и это. Лишь бы не спугнуть.

— Например, сегодня на Штайнштрассе я как попал? На перекрестке Аугусташтрассе и Фихтештрассе — знаешь, где аптека — спустился в люк. Потом повернул в первый коридор налево, отсчитал пять колодцев — вот тебе и передовая.

— Пять колодцев? А дальше?

— Вылез бы из шестого — там уже русские. Не дай бог обсчитаться — попадешь к иванам в лапы. Вылезешь такой: «Здрасьте, очень приятно, я охотник за вашими танками».

Она хихикнула, и он сразу обнаглел. Обхватил за плечо, ткнулся губами в шею.

Но теперь, узнав главное, Таня миндальничать с ним перестала. Отпихнула, поднялась.

— Это я сама решу.

— Что «это»?

— Когда с тобой обниматься. И стоит ли вообще. Пока вопрос открытый. А будешь лезть — закроется.

С подобными субъектами только так и нужно. Держать перед носом морковку на ниточке. И ни в коем случае не травмировать их поганое самолюбие, иначе сразу охамеют и огрубеют.

По всему городу, в одном, другом, третьем месте, подряд, одна за другой завыли сирены. Даже странно. При обычной бомбежке их не включали.

Зауэр бросился к окну, распахнул его.

Снаружи уже стемнело. Везде, по всему небу метались лучи. Дальний рев моторов несся и спереди, и слева, и справа.

— А вот и пасхальный подарок Сталина! — нервно хохотнул Карл. — Дождались! Дуй в убежище. Я на крышу, полюбуюсь. В щель от иванов забиваться не стану.

— Я с тобой, — сказала она. Сама не знала почему. Очень уж странное было небо, всё в сполохах. И гудело, словно церковный орган, готовящийся заиграть.

Они взбежали по лестнице на чердак. Моторов было уже не слышно, их заглушал грохот разрывов. Бомбили и за рекой, в Клечкау, и на Моргенау, и в Хёфхене, и в Гандау. Только в центре пальба с земли был неистовей, чем бомбежка, а прожектора понатыканы так часто, словно густая колоннада какого-то храма огнепоклонников.

— «И в разъяренном океане, средь грозных волн и бурной тьмы, — шептала Таня, вертя головой, — и в аравийском урагане, и в дуновении чумы!»

Думала: «Сгинь, проклятый город! Сгинь, проклятая страна! Ты заслужила!»

А Зауэр вдруг заорал:

— Какое зрелище, а? Вот она, смерть! И на земле, и на небе! Гибель богов! Огненное горнило!

Он, конечно, был полный кретин. «Горнило». Застыл на самом краешке крыши, размахивал руками, Мефистофель хренов. Но Таня вдруг поняла, что они похожи. Во всем Бреслау только двое и радуются происходящему.

Мысль была неприятная. Таня передернулась.

А этот оглянулся, зубы оскалены.

— Ты не такая, как другие девчонки. Не трясешься. В тебе есть сила, я такие вещи чую. В чем твоя сила, Хильде?

— В ненависти, — сквозь зубы ответила она.

Когда он отвернулся, ужасно захотелось подойти и спихнуть вниз. Спасти от смерти сколько-то русских танкистов. Кто потом разберет, после такой бомбежки, от чего свалился юный герой?

Не спихнула по двум причинам.


Дом всего четырехэтажный. Вдруг насмерть не расшибется и потом донесет?

И еще из благодарности. Теперь Таня знала, как доберется до своих.





Дрессировка





В дороге Рэм никак не мог пристроиться, всё пересаживался с места на место. Сидеть было ничего, нормально. На дне кузова — сено, нежестко. Можно опереться спиной о борт, и не тесно — в грузовике ехали человек пятнадцать, все в 359-ю. Хоть в разведку Рэм и не попал, так за этой дивизией и остался. В предписании значилось «для определения по штатной должности».

Но разговоры попутчиков были — хоть вой.

Сначала рядом оказался хохмач, травил байки из госпиталя. Веселье было такое:

— У нас в палате мужик был — ему осколком хрен аккуратно так срезало. Осталась кочерыжечка, с ноготь. Ну, то есть дула у пушки нету, а лафет с колесами на месте. Хотелка осталась, махалки нету. — Показал. — Вот такусенькая шишечка.

— Лучше бы с колесами оторвало, чтоб не мучиться, — комментировал под хохот сосед.

— Это ты зря, — с серьезным видом возражал юморист. — В хозяйстве всё сгодится. Жена полотенчико повесит.

Рэма замутило. Пересел. Оказался рядом с двумя немолодыми солдатами, которые, кажется, беседовали о чем-то нормальном.

— …Главное, видно, что беженцы, — рассказывал один. — А старшина: «Огонь!» Я говорю: ты чего делаешь? Там же бабы, говорю. А он говорит: они наших баб жалели? И фигак из пулемета вдоль моста…

— Озверели все, да, — кивнул второй. — У нас до Коростылева ротный был, Шапиров, еврей. Не застал? Его под Белостком убило. Пленных фрицев не просто кончал, а в живот. И глядел потом… Тоже можно человека понять. Он сам из Минска, всю родню у него поубивали.

Но первому хотелось досказать про свое:

— …Так без разбору всех и положил. Беженцы не беженцы, бабы не бабы. До войны как было? Человеческая жизнь — огого. Убил кого — самого к стенке. Ну, или в тюрьму. А теперь… Разохотились.

— Чужих еще куда ни шло. Так ведь и своих — как плюнуть, — поддакнул второй, вполголоса.

— То-то и оно…

От этих философов Рэму стало еще тошней. И так на душе было погано. Все мысли — об одном. Даже воевать не начал, а уже двух людей погубил. Немецкую девочку и Уткина. Всё из-за своего гонора. Выпендривался перед самим собой, железный стержень…

Перебрался от философов вперед. На лучших местах, укрытые от встречного ветра кабиной, и не на полу, а на мягких мешках, сидели трое: капитан из политотдела и два сержанта. Предлагали там вначале место и Рэму как офицеру, но он отказался. Чтоб не вести с капитаном дорожные разговоры. Еще в дивизию ехала женщина-военврач, но политотдельский галантно усадил ее к шоферу, в тепло.

На мешках по крайней мере разговор был степенный, без ужасов.

Говорили, что катить по асфальтовому шоссе одно удовольствие. Никакой тряски, и толкать не надо.

— У нас бы сейчас или в той же Польше сто метров проехал — вылезай, и раз-два-взяли, — сказал сержант-сапер. — Дома у них тут, опять же, огого. Даром что деревня, а будто в городе. Вы поглядите, товарищ капитан: здоровенные, каменные, чистенькие — картинка.

Капитан, должно быть, вспомнил, что он политработник, и солидно ответил:

— Так это для показухи. Чтоб дураки вроде тебя ехали по шоссе и нахваливали. Здесь одному кулачью можно строиться. «Гроссбауэры» они называются. А как живет простой люд, батраки и малоземельные, ты с дороги не увидишь.

— Вон оно чего, — подивился сапер и незаметно подмигнул Рэму.

С час ехали без остановок, но перед понтонным мостом встали. Движение впереди было попеременное, и сейчас пропускали встречку. «Glatzer Neiße», прочитал Рэм на табличке название реки.

Под знаком, прямо на земле серой кучкой сидели пленные, человек двадцать. Увидев их, Рэм уже ни на что другое не смотрел.

Вот они какие, фашисты.

Обычные люди, очень усталые. Два типа лиц. Или испуганные, все время находящиеся в движении, переводящие взгляд с предмета на предмет. Или равнодушные, неподвижные, смотрящие словно внутрь себя. Представить, что эти оборванцы спалили и завалили трупами целый континент, было невозможно.

Солдаты-попутчики тоже стояли у борта и разглядывали немцев, но думали, кажется, про другое. Ефрейтор-шутник, который рассказывал про госпиталь, сказал:

— Свежак. С пылу с жару. Может, даже сегодняшние. А конвой — лопухи обозные. Поди не обшмонали толком. Товарищ капитан, а? Две минуты? Тыловым же всё достанется.

— Я сплю. — Политотделец откинулся назад, сдвинул козырек на глаза.

— Тихо, славяне. Капитана не будим! — весело отозвался ефрейтор.

Ловко соскочил вниз. За ним еще несколько человек.