Сварить медведя
Часть 49 из 62 Информация о книге
– Он очень любит тебя, Мария. И ты можешь его спасти. Одно твое слово – и он на свободе. Но она будто бы и не слышит. Мысли ее где-то в другом месте. Может быть, инстинктивно старается защитить нерожденного ребенка, не погасить огонек зарождающейся жизни. Она по-своему права – ребенок без отца очень нуждается в защите. – Не знаю… – одними губами прошелестела она. – Изыди, – прошипел я, не отпуская ее рук. – Именем спасителя нашего Иисуса Христа, покинь нас! Лицо ее внезапно посерело. Казалось, ее вот-вот вырвет. Что-то поднималось в ней, мерзкое существо на жабьих лапах и с раздвоенным языком, сейчас эта тварь вырвется на свободу, и тогда мне несдобровать. Послышались тяжелые шаги на крыльце. Я отпустил ее руки и отвернулся. В глотке плескалась едкая кислота. Вошедший хозяин нашел меня в кухне. Я пил из ковша и время от времени зажмуривался, будто проверял качество воды и восторгался ее чистотой. Тут же узнал, что колодец выкопал в незапамятные времена дед хозяина. Повезло старику – напал на отличную линзу, не истощается даже за зиму. Я также похвалил великолепно, с умом построенный и оборудованный дом, чем привел хозяина в еще лучшее настроение. Да уж, это у нас в роду. Дома-то мы строить умеем. Да что тут уметь – тщательность и терпение, вот и весь секрет. Но тут же, стыдясь за хвастовство, открыл мне глаза на некоторые дефекты, которые ему предстоит устранить. Сошлись на том, что без дела сидеть не приходится – всегда найдется, что улучшить или починить. Я завел разговор о ночных событиях и узнал, что исправник Браге приехал задолго до того, вместе с секретарем Михельссоном, но он понятия не имеет, кто их вызвал. Появились, как черт из табакерки, – тут он зажал рот рукой и испуганно посмотрел на меня. И, поскольку я пропустил сквернословие мимо ушей, продолжил: – Исправник сказал только, что они готовят западню, и велел всем выполнять его указания. Свечи задули, будто все уже спят. А секретарь Михельссон, значит, вырядился в женские тряпки. И все. Теперь, говорит, только и остается ждать зверя. – А что в это время делала Мария? – Ей приказали остаться в комнате для прислуги. – А как у нее было настроение? – Исправник приказал ей сохранять спокойствие. – Значит, что-то ее беспокоило? – Ясное дело. Кого бы не беспокоило. – Но полицейские откуда-то знали, что Юсси явится на хутор в эту ночь. Кто им сказал? Мария? – Мне-то откуда знать? – пожал плечами хуторянин. – Важно, что взяли мерзавца. Я украдкой посмотрел на дверь спальни. Закрыта, но никакой гарантии, что Мария не подслушивает. – Юсси, может быть, заманили? – сказал я, понизив голос. – Может, Мария сама просила его прийти? – Мне-то откуда знать. – А давно она у вас работает? – С весны. Но просит расчет. Мать не хочет. Говорит, кто-то из мужиков чересчур близко к ней подобрался. – А вы что по этому поводу думаете? – С чего бы? Ни я, ни сыновья пальцем ее не тронули. Могу хоть на Библии… – Но девочка-то – редкостная красавица. – Да… тут уж ничего не скажешь. Хороша. Я думаю так: осенние работы закончим, пусть отчаливает. Пока все не заметили, что к чему. – Понятно… – Господин прост и сам знает – погуливала девица. То портрет ее малюют, то еще что… Думаю, она и сама не знает, от кого залетела. – Или не хочет рассказывать. – Или да… или не хочет. Но мои парни тут ни при чем. Что до меня, так я ее мамашу чуть с крыльца не спустил. Ишь чего – намекать начала. Я подумал про пятна крови на сапоге одного из сыновей, забрызганный пол. Сколько раз они замечали Юсси, как он исподтишка наблюдает за жизнью хутора? 63 Браге и Михельссону понадобилось всего два дня, чтобы Юсси признал свою вину. И только тогда мне разрешили его навестить в тесном полуподвале, в застенке, который и выполнял роль камеры. Юсси лежал на животе на деревянных нарах из нестроганых досок. Матраса нет. И руки и ноги скованы кандалами. И на запястьях, и на голеностопных суставах кожа стерта до крови. Одежду отобрали, на нем какой-то старый, невыносимо вонючий мешок. Михельссон закрыл за мной дверь, но удаляющихся шагов я не услышал – видно, остался подслушивать. Сначала я решил, что Юсси спит, но очень быстро с ужасом заметил – нет, не спит. Тело его то и дело сотрясали короткие судороги озноба. В застенке и в самом деле холодно. Я быстро снял пальто и накинул на него. Осторожно погладил грязные волосы – на пол упали несколько засохших струпьев. – Это я, Юсси… прост. Он не ответил. В сознании ли? – Как ты? Тебе даже одеяла не дали? Осторожно взял его за плечи и повернул на спину. Он застонал. Меня начало трясти от сострадания – они его били… И так полуживого – они его били! – Ты меня слышишь, Юсси? Это я, прост. Губы мучительно разлепились. – Воды… – услышал я еле слышный шепот. У нар лежал опрокинутый кувшин. На дне еще было немного воды. Я уронил несколько капель на его губы. Он приоткрыл рот, и мне удалось влить в него немного воды. – Юсси… это правда? Ты сознался, что напал на девушку? Из-под с трудом приподнятых век блеснула влага. – Они… прижали руку. – Не понял? Как это? – Прижали руку к бумаге. – Вынудили писать? – Мария и я… мы же хотели… Мария знает. – Я ее спрашивал. – И она же сказала, да? Мы договорились встретиться… Юсси все сильнее бил озноб. Я положил руку ему на лоб, и меня тоже начало трясти – от ярости. – Воды! – заревел я. – И одеяла! Побольше одеял. Вы убьете его, негодяи! Михельссон с грохотом открыл засов и сунул голову в камеру. – Исправник не велел. Сказал – никаких одеял. Мы в таких случаях белье не даем. – И вы избили его до полусмерти! – Сопротивление при задержании. – Это правда, Юсси? Секретарь Михельссон говорит правду? – Есть свидетели, – вкрадчиво напомнил Михельссон. – Тогда принесите воду… ради Бога, принесите воду. – Арестованный сам опрокинул кувшин. Так бывает. Когда преступник внезапно осознает, что натворил, впадает в такое отчаяние, что отказывается есть и пить. Но через пару дней обычно приходит в себя и начинает сотрудничать со следствием. – А почему вы так уверены в его вине? Михельссон гордо выпрямился и потер шею. – Так это же на меня он набросился. Я был в платье служанки. Мы же это… устроили засаду. В темноте арестованный принял меня за женщину. Да что я… у нас же есть его признательные показания. – Письменное признание? – Он признает попытку изнасилования служанки Марии. А также нападение на Хильду Фредриксдоттер, имевшее быть раньше… – Но вы же утверждали, что Хильду задрал медведь? – …как и на Юлину Элиасдоттер, имевшее быть позже… – Исправник Браге, насколько я помню, уверял, что Юлина покончила жизнь самоубийством? – Он изменил мнение.