Стеклянный отель

Позже все мы вспоминали вечеринку по-разному – возможно, тому виной выпивка в баре, а может, воспоминания всегда искажаются, и у каждого остается в голове своя история. Когда пришел Алкайтис с женой, мы сплетничали и выпивали; все, кроме Рона, знали, что обречены, и пытались отвлечься банальными фразами про закуски на подносах и разглядыванием жен наших коллег, которые казались экзотическими залетными птицами хотя бы потому, что не ходили каждый день с нами в офис. У жены Рона Шейлы были большие глаза с вечно удивленным выражением, как у оленя. Муж Джоэль Гарет был медлительным, апатичным мужчиной в мешковатом костюме, а его лицо казалось до того невыразительным, что почти сливалось с фоном. («Он почти как черная дыра, – сказал Оскар Харви едва ли не с восхищением. – Мог бы стать отличным тайным агентом».) Жена Харви Элейн была хорошенькой женщиной, излучавшей недовольство; она ушла спустя сорок минут, сославшись на головную боль. А потом пришел Алкайтис вместе с Винсент, которая неизменно затмевала всех остальных жен. Они прибыли на два часа позже начала; Алкайтис, которому было за шестьдесят, и его жена, на вид не старше тридцати с небольшим, образец «трофейной жены», ослепительно красивая в своем синем платье. Можно было придумать массу безвкусных шуток, но никто не стал этого делать, разве что Оскар попытался:

– Как думаете, она младше их разницы в возрасте? – Он выпил на два бокала больше остальных.

– Чего? – переспросил Гарет.

– Это авторская формула Оскара, – объяснила Джоэль. – Он считает, что отношения можно назвать ненормальными, если разница в возрасте больше, чем возраст того, кто младше. – Под глазами у нее были темные круги.

– Допустим, ему шестьдесят три, – сказал Оскар, – а ей, например, двадцать семь…

– Ох, давай не будем, – сказал Харви самым спокойным и дипломатичным тоном, на какой был способен. Его письменные показания растянулись на восемь страниц.

– В любом случае, она вроде бы приятная, – сказал Оскар, почувствовав легкую вину. – Я с ней немного пообщался на барбекю прошлым летом.

– Она всегда казалась мне какой-то жесткой, – встряла Джоэль, и Оскар распознал в этом личный эвфемизм Джоэль для слова «эскорт» и почасовой оплаты, что в общем-то было дикой идеей. Или нет?

– Энрико нет, – сказал Оскар, явно надеясь сменить тему разговора. Отсутствие Энрико было одним из немногих воспоминаний, которое не оспаривал ни один из нас. В тот момент он летел в самолете на юг.

Позже Рон рассказывал следователям, что Джонатан Алкайтис выглядел совершенно нормально: был доброжелательным, внимательно слушал, непринужденно общался с сотрудниками и работал на публику. Но Оскару запомнилось, как Алкайтис несколько минут сидел один в баре с опустошенным видом; Оскар говорил о «пустом выражении лица», но такое описание не совсем верно, скорее было похоже, что на Алкайтиса упала тень смерти, подумалось ему, словно тень смерти упала ему на лицо и отражалась в глазах. Некоторые из нас вспоминали, что Алкайтис рано ушел с вечеринки. «Мне кажется, они пробыли там не больше часа, – говорила Джоэль на первом допросе в ФБР. – Вечер выдался не самый веселый». Сама она тоже ушла довольно рано, как и Харви, сказав, что в офисе случился какой-то форс-мажор. Они поручились бы и за Оскара – в конце концов, шредеров было четыре штуки, – но Оскара нигде не могли найти.

Он стоял у двери, когда уходили Джонатан с Винсент. Оскар видел, как вздрогнула Винсент, когда муж обнял ее за талию, и это зрелище показалось ему настолько интимным, что он не хотел никому о нем рассказывать, даже когда из него во второй или третий раз выпытывали подробности того злосчастного вечера. И разумеется, он никому не сказал, что выскользнул из зала вслед за ними, отчасти из любопытства и отчасти потому, что невыносимо хотел сбежать. Когда он вышел из лифта в лобби, Алкайтис с женой стояли на тротуаре. У обочины их ждала черная машина. Алкайтис открыл дверь для жены. Она покачала головой. Оскар тайком наблюдал за ними и мог слышать, о чем они говорят. Она отказалась садиться в машину. Алкайтис сказал с невыразимой усталостью в голосе: «Хотя бы позвони мне, когда доберешься, пожалуйста», но Винсент только рассмеялась в ответ. Она отвернулась от него и зашагала на север под холодным ветром. Алкайтис проводил ее взглядом, потом сел в машину и уехал.

Оскар немного помедлил и пошел за Винсент.





4.


Вернувшись в офис, Харви перетащил шредер и файлы Ксавье из конференц-зала в кабинет Алкайтиса. Раз уж Алкайтису он больше не понадобится, он мог насладиться его кабинетом хотя бы последние пару часов перед концом. Харви нравился кабинет Алкайтиса. В нем была мебель из темного дерева и дорогие предметы интерьера, мягкий ковер и роскошные светильники. Комната сияла, как оазис, луч теплого света посреди хаоса, а к половине десятого Джоэль затащила наверх шредер и несколько коробок с папками и присоединилась к нему. Харви сел за стол, Джоэль уселась на диван, и вдвоем они продолжили уничтожать улики. В этом занятии даже было что-то приятное.

– Что ты сказала мужу? – спросил Харви, прервав молчание. Он уже обменялся со своей женой несколькими предельно лаконичными сообщениями.

– В смысле почему я осталась допоздна? Срочное задание на работе. – Джоэль плакала в тот день, но сейчас казалась отстраненной, почти как в полусне. Харви подумал: наверное, выпила что-нибудь от нервов.

– Звучит довольно абстрактно, – заметил он. Харви методично опускал документы в шредер, но сидел в такой позе, что Джоэль не могла видеть, как он прятал каждую третью или четвертую страницу. Он решил сохранить самые компрометирующие страницы, потому что его поразила мысль столь же ужасающая, сколь и абсолютно иррациональная: что, если он признается в преступлении, но ему никто не поверит? Что, если подумают, будто он спятил?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Джоэль.

– Что это довольно расплывчатое оправдание.

– Но ведь именно так попадают в ловушку, когда придумывают оправдания, – возразила Джоэль. – Начинают нервничать и сочинять лишние подробности, и все понимают, что это вранье. – Сохраняла ли Джоэль документы, как и он? Харви не мог сказать наверняка. Иногда она останавливалась и рассматривала некоторые бумаги, но вроде бы опускала в шредер все подряд, если только не оставила отдельные важные файлы на 17-м.

– Муж все равно никогда меня особо не расспрашивает, – добавила Джоэль. Харви пришел к выводу, что муж Джоэль, скорее всего, ей изменяет, но решил промолчать. Он ловко перетасовывал бумаги, выхватывал одним взглядом самые изобличающие документы и незаметно опускал их вместо шредера в мешок для мусора за столом Алкайтиса.

– А вот моя жена захочет меня расспросить, – сказал он после паузы. – Когда я вернусь домой, она спросит: «Что за срочное дело, из-за которого ты остался в офисе после вечеринки?» – Он умолк и стал возиться со шредером, в котором застряла бумага. – Хочешь выпить?

– У Алкайтиса в офисе есть алкоголь?

– Есть, – ответил Харви, с трудом поднявшись со стула. У него заболели колени. На рабочем месте Алкайтиса было множество потайных шкафчиков и полок, поэтому Харви не сразу отыскал скотч. Харви налил бокал Джоэль, а себе взял кофейную кружку. Она была непрозрачной и тем самым давала ему преимущество. Джоэль не видела, что Харви налил себе совсем мало, поэтому он мог оставаться более или менее трезвым и спасать свидетельства их преступлений.





5.


В тот момент Оскар стоял у окна в квартире Алкайтиса в небоскребе на площади Коламбус-Серкл и пил вино с Винсент. Он дождался, пока уедет Алкайтис, а потом пошел вслед за ней. Винсент медленно шла, опустив руки в карманы пальто и глядя себе под ноги.

– Извини, – сказал Оскар.

Она посмотрела на него.

– Оскар. – Она выдавила из себя улыбку. – Что с твоим пальто?

Он оставил его на вечеринке.

– Я его потерял. Можно я пойду вместе с тобой?

– Да.

Они шли какое-то время молча. Дождь перешел в изморось, которая поблескивала на тротуаре и покрывала мерцающей пылью пальто Винсент, ее волосы и руки Оскара. Он шагал рядом с ней и отбросил все лишние мысли. «Лови момент, – сказал он себе. – Не думай ни о чем, например, о тюрьме, просто иди по улице рядом с красивой женщиной. И неважно, что она не твоя».


– Куда ты идешь? – спросил он наконец.

– До Коламбус-Серкл, – ответила она. – У нас, то есть у Джонатана, там квартира рядом с парком. Если хочешь, можем вместе выпить.

– Было бы здорово.

Они были в полумиле от площади Коламбус-Серкл, если посчитать расстояние из десяти кварталов на Манхэттене, – десять кварталов в ночи под холодной изморосью в свете фар и в огнях дорожного движения, витрин и закрытых жалюзи на дверях магазинчиков; от пластиковых труб вентиляции на улице поднимался пар, мерцавший в лучах фонарей. На Коламбус-Серкл над торговым центром в форме полумесяца возвышались две стеклянные башни, окруженные темной громадой парка. Винсент остановилась у входа в молл и неподвижно уставилась на дорогу и кольцо залитых светом скамеек вокруг статуи Колумба.

– Все в порядке? – Он хотел подняться к ней в квартиру, пока она не передумала.

– Там сидит женщина, видишь? – Она показала рукой, и на миг он подумал, что кого-то увидел, но это была иллюзия движения, игра света: между огнями фар пронеслась тень. На скамейках никого не было.

– Мне показалось на секунду, что я кого-то видел, – ответил он, – но, по-моему, это просто отражение или что-то вроде.

– Мне все время кажется, что я вижу свою мать, – сказала Винсент.

– Оо, – протянул он в растерянности, не зная, что ответить. Ее мать жила в Нью-Йорке? Она что, выслеживала Винсент по всему городу? Прошло несколько секунд. Винсент стояла с застывшим лицом в белом свете вестибюля торгового центра, и ему показалось, что она переживает затаенную драму; расспрашивать ее он, конечно, не решился, но она явно знала обо всем, не могла не знать, иначе зачем так долго сидела в кабинете Алкайтиса перед вечеринкой, а потом отказалась сесть в машину, но только не думай об этом, не думай об этом. Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся. Они поднялись на лифте в мансарду, возвышение в более утонченном стиле, где находились еще более дорогие магазины, и взгляд Винсент зафиксировался на точке в пространстве.

– Сюда, – произнесла она, и Оскар вдруг начал понимать прелесть этого места: человек с огромным состоянием, жаждавший уединения, мог прийти сюда в рабочие часы и смешаться с толпой, а потом незаметно войти через невидимую дверь в лобби верхнего этажа, залитый мягким светом зал с ковром, который приглушал шаги, двумя швейцарами и консьержем – тот кивнул Оскару и пожелал доброго вечера Винсент.

– Добрый вечер, – ответила она. Кажется, она разговаривала с легким акцентом. Он только сейчас заметил. Судя по всему, она была не из Нью-Йорка. В лифте Оскар поглядывал на нее – молчание сгустилось почти до осязаемой сущности, будто между ними встал кто-то третий и начал их теснить, – и заметил, что она не отрывала глаз от камеры над кнопками.

– Здесь всегда так тихо? – спросил Оскар, когда они вышли на 37-м этаже. Перед ними был тихий коридор с тяжелыми серыми дверями и приглушенным светом.

– Всегда. – Винсент остановилась у одной из дверей и стала что-то искать в своем кошельке. Она вытащила карту-ключ, и после тихого сигнала открылась дверь. – В этом здании почти никто не живет. Люди вкладываются в недвижимость, а потом появляются максимум раз или два в году.

– Зачем вы с мужем купили здесь квартиру?

Он вошел в квартиру в ультрасовременном стиле хайтек, с четкими линиями и острыми углами и сверкающей кухней, на которой вряд ли хоть когда-нибудь готовили. Окно от пола до потолка выходило на Центральный парк.

– Он мне не муж. – Она сняла туфли и зашла в кухню в чулках. – Но если отвечать на твой вопрос, честно говоря, я сама не знаю, для чего он купил эту квартиру и вообще все остальное.

– Просто потому, что может, – предположил Оскар. Он размышлял над первой частью ее фразы, которая не вязалась с обручальным кольцом на руке. Винсент увидела, что он смотрит на него, сняла кольцо и бросила его в ведро для мусора.

– Наверное. Да, наверное, именно поэтому, – вяло сказала она. – Из выпивки у нас только вино. Тебе красное или белое?

– Красное. Спасибо. – Он стоял у окна, повернувшись к ней спиной, когда она подошла с двумя бокалами, но видел ее отражение в окне.

– Выпьем за то, что дожили до конца дня. – Она подняла бокал.

– Твой день был таким же ужасным, как и мой?

– Возможно, еще хуже.

– Сомневаюсь.

Она улыбнулась.

– Сегодня Джонатан сообщил мне, что он преступник. А у тебя как прошел день?

– Сегодня… ээ, сегодня…

Что было сегодня? Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся. Сегодня я понял, что отправлюсь в тюрьму, хотел он ей сказать, но, само собой, у него не было никакой уверенности в том, что она не сотрудничает с ФБР. Может, Оскар и сам бы посотрудничал с ФБР, не мучай его сомнения, что другие делали то же самое – ох уж эта утомительная паранойя, – но тогда бы ему пришлось во всем сознаться и признать вину, а что, если еще был шанс, если он мог затеряться в неразберихе, а следователи ополчились бы на Алкайтиса и его главных сообщников, Энрико и Харви, и оставили остальных в покое?

– Знаешь что, – сказал он, – давай не будем сегодня говорить об этом.

Она улыбнулась.

– Не худшая мысль из тех, что я сегодня слышала. Вино так себе, правда?

– Я уж подумал, со мной что-то не так, – сказал он. – Я в вине плохо разбираюсь.

– Я даже слишком хорошо разбираюсь в вине, но не могу сказать, что оно мне особенно интересно. – Она поставила бокал на кофейный столик. – Ну что ж. Вот мы здесь.

– Вот мы здесь. – Он почувствовал легкое головокружение. Она стояла совсем близко, и запах ее духов ударял ему в голову.





6.


– Теоретически, – заговорил Харви после затянувшегося молчания, пока они уничтожали документы, – разве нельзя сбежать из страны и взять с собой детей?