Срединная Англия

Тоска. Бенджамин уже не понимал, как ему быть, когда отец принимался вот так рассуждать.

— Чаю, пап? — предложил он от отчаяния.

— Нет, спасибо. Добудь мне почтовый бюллетень.

— Что?

— Для референдума. Из дома я, может, выйти не смогу, но меня это не остановит, я слово свое скажу.

Бенджамин кивнул.

— Окей. Конечно.

— Мне нужны бланк, конверт и марка. Устрой мне это, ладно?

— Запросто.

Бенджамин глянул на часы на стене. Приличия требовали, чтобы он побыл еще полчасика. Когда Лоис переедет, станет полегче.





* * *



Понедельник, 23 мая 2016 года


Аника уже была совсем взрослая, и из школы ее забирать не требовалось, однако раз в несколько дней Чарли все равно приезжал за ней, предполагая, что ей это нравится, если не просит перестать. Их с Аникой путь к дому Ясмин всегда складывался так, что Чарли поначалу терялся, а потом его это стало веселить, и он в конце концов попросту принял все как есть. Переполненная впечатлениями долгого дня, историями, которыми необходимо поделиться, и потаенными чувствами, требовавшими выхода, Аника изливала на Чарли потоп своего монолога, длившегося минут пятнадцать, бурную реку слов, какую не остановить и на самую малость.

Прекращалось все так же внезапно, как и начиналось. Аника не ждала, пока Чарли предложит какие-нибудь свои соображения, — она попросту умолкала, вытаскивала смартфон и весь остаток дороги хмурилась, глядя в него, время от времени прокручивая и щелкая. Завершали поездку в молчании. Чарли теперь уже понял, что ему полагалось быть всего лишь слушателем, необходимым бездеятельным сосудом для ее мыслей и секретов, и он эту задачу выполнял с радостью.

Сегодня она описывала перепалку с учительницей испанского на уроке перед переменкой — учительница славилась своей склонностью заводить любимчиков (Аника к ним не относилась) и бесстыдно обращаться с ними по-особому, — и тут:

— …и тут во время обеда Дискуссионное общество обсуждало референдум — немудрено — и говорила Кристэл — конечно, «Уйти» — и погнала про то, какая важная штука эта иммиграция — что это главная беда ЕС — свобода передвижения стала катастрофой для этой страны, говорит, — у нас тут битком, куда нам еще людей, — и если в таком случае британцам нельзя будет жить в Берлине, когда им нравится, или работать в Амстердаме, ну и ладно, такое по карману все равно только богатым мажорам — говорит, такую цену можно заплатить, чтобы сюда не лезли поляки и румыны — я то же самое от мамы слышала, только представь себе, — думаю, она проголосует «Уйти», потому что считает, если проголосуем так, чтоб сюда не приезжали люди из Европы, мы сможем перетащить сюда больше народа из Пакистана и все ее двоюродные смогут приехать — но дело в том, что я даже не уверена, что Кристэл вообще во все это верит — по-моему, она просто от отца нахваталась — в смысле, сам знаешь, какой он, ну? — ужас какой-то — неудивительно, что вы друг друга на дух не выносите…





* * *



Четверг, 26 мая 2016 года


Через три дня цифры, опубликованные правительством, показали, что ежегодная чистая миграция в Соединенное Королевство возросла до 330 тысяч — исторический рекорд. И Софи наконец отправилась в Лондон на свои сильно отложенные дисциплинарные слушания.

Столицу она не навещала уже несколько недель, а на гуманитарном факультете ноги ее не было почти полгода. Тамошний климат Софи глубоко ошарашил. Она шла по коридору к своему кабинету, и некоторые коллеги приветствовали ее коротким смущенным кивком. Были и такие, кто избегал встречаться взглядами и спешил мимо без единого слова. Ни один не остановился поговорить, спросить, как она поживает, чем занималась с тех пор, как они последний раз виделись. Все на факультете — от обстановки кабинетов, расположения картин и досок объявлений на стенах, даже игра солнечного света на паркете — казалось одновременно и чужим, и знакомым.

Дверь в свой кабинет Софи отперла и толкнула с любопытным чувством облегчения. Она была отчасти готова к тому, что замки могли сменить. Внутри было очень тихо и неподвижно. Все покрывал тонкий слой пыли: книги на полках, чайник на подоконнике, пустой письменный стол. Три цветка в горшках на полках давно пожухли и умерли. Софи упала в кресло — в нем обычно сидели студенты, когда ей разрешали проводить личные консультации, — но почти сразу встала. Слишком тут уныло. Лучше пойти в кафе, где они встречаются с ее представительницей из профсоюза, хотя та появится только через полчаса.

Через полтора часа Софи вернулась к себе в кабинет; ее академическое будущее нисколько не стало ей понятнее. Сотрудница профсоюза по имени Энжела оказалась холодной и насупленной чинушей, и отношение к случаю Софи у нее было такое показательно непредвзятое, что никакой ощутимой поддержки она вроде как и предложить не могла. На самом слушании Энжела и Софи сидели по одну сторону длинного стола, а по другую — четверо оппонентов, включая Мартина Ломэса и Корри Андертон, очная встреча с которой Софи решительно вывела из себя. (Девушка оказалась угрюмой и хамоватой, в глаза Софи не посмотрела ни разу, но ее знание университетских правил и закона о равных возможностях производило сильное впечатление.) Софи старательно изложила свою сторону истории, пусть это мало что добавило, хотя она настойчиво повторила, что ее слова — не более чем легкомысленное замечание, которое было превратно понято. Ее оппоненты делали пометки и задавали вопросы. Мартин сказал ей в конце сорокаминутных слушаний лишь вот что:

— Спасибо, Софи, мы вскоре с вами свяжемся.

Энжела покинула здание с предельно возможной скоростью, и Софи только и успела спросить, как все прошло, на что Энжела ответила кратко:

— Никогда толком не скажешь, на самом деле.

Вроде бы и все, видимо. Очередная неопределенность, очередное ожидание.

У себя в кабинете она задерживаться не собиралась. Хотела только забрать пару книг с собой в Бирмингем. Но пока искала их, услышала застенчивый стук в дверь. Обернулась и увидела в раме дверного проема Эмили Шэмму. Рыжие волосы отросли почти до плеч, бледность лица оттеняли два мазка кроваво-красной помады.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Привет, — сказала Софи.

— Можно я войду?

— Конечно. Садитесь.


— Что вы. Я ненадолго. Узнала, что вы сегодня возвращаетесь, и… хотела вас повидать. — У нее был мягкий валлийский акцент, придававший ее словам тихую, певучую музыкальность. — Дело в том, что мне ужасно из-за всего случившегося. Когда пересказала Корри ваши слова, я не была расстроена или как-то. Я такая просто — «Ну как-то не алё». Не отдавала себе отчета, что она собирается раздуть из этого что-то.

Софи улыбнулась и пробормотала:

— А, ну… — Что тут еще скажешь.

— Мы даже не дружим с ней больше. В смысле, я терпеть не могу, что она так всех за все судит. Я себя такой виноватой перед вами чувствую — за все ваши хлопоты.

Софи шагнула было, чтобы обнять Эмили, но потом передумала. Все можно истолковать превратно.

— Они вас возьмут обратно?

— Надеюсь.

— Тошно думать, что вы просто сидите дома все это время.

— Ничего, я принялась за книгу. Не знаю, допишу ли. И у меня старенький дед, за ним нужно много ухаживать. Еще и кое-какая работа для телевидения возникла.

— Для телевидения? Здорово как.

— Я в прошлом году снималась для «Скай», мы поладили с режиссершей, и вот — на прошлой неделе буквально — она пригласила меня вести сериал.

— Обалденно.

— Вообще-то, это довольно проходная штука. Объехать много знаменитых европейских галерей и много болтать о знаменитых картинах. Вряд ли у меня получится придать этому что-то заметно личное.

— И все-таки…

— И все-таки… — Голос у нее сделался бодрее, и она спросила: — А вы как?

— Ну… Не очень-то, если честно. Весь этот процесс оказался для меня довольно трудным. Операция предполагалась в следующем месяце — точка невозврата, — но я ее пока отложила. И возьму перерыв на год. Обдумаю все хорошенько.

Стараясь говорить осмотрительно и невозмутимо, Софи уже было собралась сказать: «Кажется, это правильное решение», но затем выбрала формулировку побезопаснее:

— Уверена, вы все сделаете правильно. Удачи.

Эмили улыбнулась печально, тревожно.

— Спасибо.

Они постояли еще несколько мгновений — два человека, которые в другой жизни могли бы оказаться друзьями, а сейчас выдерживали безопасное расстояние, боясь обняться, боясь показать чувства, онемелые, неподвижные в скупом свете, какой пропускали в этот долгий, теплый, томный летний день покрытые потеками окна. А затем Эмили сказала:

— Мне пора.

Софи ответила:

— Спасибо, что зашли, я очень это ценю.

Они кратко пожали друг другу руки, и Эмили ушла.

В пять сорок Софи села в поезд с Юстона, домой добралась засветло. Иэн приготовил пасту, очень вкусно, и пока она рассказывала о слушаниях и о встрече с Эмили, сочувственно кивал. Но когда стало ясно, что ничего такого, что заметно улучшит положение дел, он сказать не в силах и никаких практических шагов совершить, чтобы ей помочь, — тоже, он расстроился и захотел обсудить статистику иммиграции, этими цифрами полнились все газеты и все телевизионные новости.

— Триста тридцать тысяч — это слишком много, — повторял он. — У нас тут битком. Страна битком. Что-то надо с этим делать — даже тебе это должно быть очевидно.

— Я где-то читала, — сказала Софи, — что просто стало уезжать меньше народу, а не приезжать больше. — Но ей этот разговор был скучен, и спорить дальше она не захотела.





33




Обнародование последних цифр иммиграции подействовало на кампанию референдума, вышедшую на финишную прямую, бодряще. Повестка дня изменилась. Меньше стало разговоров об экономических прогнозах, суверенитете и политических выгодах от членства в ЕС, теперь все сводилось к иммиграции и пограничному контролю. Изменился и тон дискуссии. Сделался озлобленным, с переходом на личности, сварливым. Половина страны словно бы сделалась яростно враждебна другой. Все больше людей желало, как Бенджамин, чтобы вся эта утомительная, мерзкая, сеющая раздор затея завершилась и забылась как можно скорее.

Между тем Лоис выставила свой йоркский дом на продажу и перебралась в Бирмингем. Вечером 13 июня 2016 года, через десять дней после ее возвращения, она пригласила Софи и Иэна на ужин. Приготовила лазанью, они выпили много монтепульчано, и все было очень весело, но после ужина Лоис исчезла из-за стола, пока они еще пили кофе, а через несколько минут Софи обнаружила ее в гостиной, одну — она слушала «Классик ФМ» и приканчивала остатки вина.

— Все хорошо, мам? — спросила Софи.

Лоис глянула на нее и улыбнулась.

— Да, я хорошо.