Срединная Англия

— Что ж, Хенри, — сказала она. — Громадное вам спасибо за все.

— Не за что, мадам. Это все часть сервиса.

— Вы превзошли любые рамки служебного долга. Трусы моему супругу гладили. Поразительно.

Он рассмеялся и повторил:

— Все часть сервиса.

— Вот моя визитка, — сказала она, — если вы… не знаю, если захотите поддерживать связь.

Он принял карточку, все еще улыбаясь, и убрал ее в карман не глядя.

— Надеюсь, вам понравилось… — Она собралась сказать «заботиться о нас», но решила, что выйдет нелепо. С чего заботиться о них вдруг приятнее, чем о ком бы то ни было еще? — В этой поездке. — Так она завершила фразу — неуклюже. — В смысле, я понимаю, что для вас это просто работа и… у вас нет такой каюты… — Его каюта, в которой он обитал еще с двумя членами экипажа, размещалась в недрах корабля, там не было иллюминаторов; это все, что Софи знала. — Ну, в общем… — Получалось все глупее и глупее. — В общем… Вот небольшая… признательность — от нас с Иэном.

Она вручила ему белый конверт с маленькой открыткой и несколькими купюрами. Они с Иэном — но в основном она сама — измучились, прикидывая, сколько следует дать и в какой валюте. В конце концов остановились на пятидесяти евро.

— Спасибо, мадам, — произнес Хенри, убирая конверт в тот же карман и пожимая ей руку. — Вы очень добры. Очень рад знакомству.

— Хорошо. И мы тоже. Когда будете в Лондоне или в Бирмингеме…

Хенри повторил, оказавшись почти в дверях:

— Спасибо, мадам.

— Ну… до свиданья. Или паалам, как вы бы сказали…

Хенри ушел. Иэн прыснул.

— Над чем смеешься?

— Над тобой. Сплошные либеральные терзания и отчаянная попытка задружбаниться с ним.

— Просто стараюсь вести себя любезно, вот и все, — сказала Софи; приметила на своем туалетном столике забытую губную помаду и бросила ее в сумочку. Вроде все. Она встала посреди каюты, огляделась, уперев руки в боки и ощущая, как накатывает внезапная меланхолия. — Буду скучать по этой каюте, — сказала она. — Мне очень понравились эти десять дней.

— Знаю-знаю, — сказал Иэн, обнимая ее. — Особенно та часть, пока меня не было.

Она глянула на него пристально:

— Почему ты так говоришь?

— Тебе нравится быть одной. Не думай, что я не заметил. — Не успела она отпереться (если вообще собиралась отпираться), он продолжил: — Так ты попрощалась с Уилкоксами?

— Ага.

— А с Лайонелом?

— Он еще в постели. Я постучала и попрощалась из-за двери.

— Максин?

— В ее каюте ее не было.

— Хм. Логично.

Они вышли на балкон глянуть на море напоследок. Гавань была безликой и унылой. Три других круизных судна, все гораздо крупнее «Топаза IV», причалили сегодня утром.

— Ты собираешься поддерживать связь с кем-нибудь из них? — спросил Иэн.

— Не уверена, — ответила Софи. — Скорее, нет. Может, с Хизер и Джоан. Они мне, скорее, понравились, я бы сказала.

— Лесбы. — Иэн улыбнулся. — Забавно, что Джеффри на их счет не ошибся.

Софи промолчала. Смотрела на солнце и хотела еще разок ощутить лицом морской бриз. Иэн перегнулся через перила и всмотрелся в глубины вод. Несколько минут не разговаривали.

— О чем думаешь? — наконец спросила Софи.

— Ой, ни о чем, — ответил он, выпрямляясь и возвращаясь в каюту. Хотя на самом деле он думал о том, что раз мистер Уилкокс не ошибся насчет этих двоих, может, он и в остальном тоже прав?






19





Март 2015-го


Бенджамин стоял в книжной лавке садоводческого центра «Вудлендз». Не разглядывал ни книги по садоводству, ни по местной истории, ни издания, в которых были запечатлены разнообразные стороны Второй мировой войны. Не листал кулинарные книги и не искал в них вдохновения для сегодняшнего ужина, не рылся в отделе юмора в отчаянной попытке отыскать что-нибудь, способное вызвать улыбку. Его внимание было приковано к едва ли не самому глухому и наименее посещаемому отделу магазина, где на нижней полке самого дальнего шкафа имелась рубрика «Разное». Под этой рубрикой размещалось около пятнадцати-двадцати наименований. Одно, в двух экземплярах, — его роман «Роза без единого шипа».

Потянувшись к нижней полке, он вытащил оба экземпляра и любовно повертел их в руках. «Чейз Хисторикл», может, и низкобюджетное издательство, но книгу они подготовили прекрасно, надо отдать им должное. На первой сторонке обложки на черном фоне размещалось изображение белой розы в высоком разрешении. Название и имя автора набраны тем же сдержанным белым, все строчными буквами. Смотрелось невероятно стильно. И все же какая досада, какая жуткая досада, что качество производства у Филипа превосходило его возможности распространителя. Роман увидел свет больше месяца назад, Бенджамин навестил почти каждый книжный магазин в радиусе пятидесяти миль и обнаружил не больше полудюжины экземпляров — в основном в садоводческих центрах, хотя знал о надеждах Филипа на то, что расширение в художественную прозу откроет ему доступ к более солидным точкам продаж. (На самом деле Филип издал книгу Бенджамина преимущественно поэтому — если не считать уз дружбы.) Бенджамин пока не решался запросить цифры продаж; что же касается отклика критики… его не существовало. Никаких рецензий, ни в национальной, ни в местной прессе, само собой, ничего ни на каких читательских веб-сайтах, ни одного отзыва на «Амазоне», где рейтинг продаж у книги был 743 926 (или, если ему хотелось себя подбодрить, 493 в «Бестселлеры > Проза > Художественная проза > Автобиографическая проза > Любовный роман > Одержимость»).

И да, этого следовало ожидать. Следовало знать, что Филип сам по себе, без бюджета на маркетинг, мог лишь напечатать книгу и надеяться на лучшее. Но какой у Бенджамина был выбор? Каждый издатель в Лондоне и каждый независимый издательский дом во всей остальной стране отказались публиковать роман — или чаще всего отказывались даже читать его. Ни один литературный агент не обеспокоился послать ему ничего больше формального уведомления в ответ на присланную к рассмотрению рукопись; обычно в этих уведомлениях содержалась какая-нибудь елейная отписка вроде: «Мы считаем, что у вашей ркпс есть множество замечательных достоинств, но она сейчас не подходит к нашему издательскому плану». Отдельные письма предлагали некоторые подробности — не столько о качествах самой книги, сколько о текущих условиях рынка и трудностях, связанных с запуском новых авторов в наше непростое время. Большинство издателей и агентов продержало его с ответом больше двух месяцев, и, все еще продолжая рассылать многочисленные запросы, Бенджамин терпеливо сносил отказы почти целый год, они ежедневно падали к нему в почтовый ящик — именно в такое время, чтобы испортить ему завтрак, и в итоге Бенджамин сдался и позвонил Филипу. После этого все происходило очень быстро и напрямик. Всего за несколько недель рукопись прошла редактуру, верстку и корректуру. И вот пожалуйста — работа всей его жизни (или, во всяком случае, усеченная часть этой работы) наконец-то в продаже. Еще бы магазин выставил ее позаметнее…

Исходя из этих соображений и убедившись, что продавщица не видит, Бенджамин отнес оба экземпляра своего романа в центр магазина и разместил на столе главной выкладки, поверх стопки книг о деревьях бонсай. Подействовало почти мгновенно. Бенджамин удалился в сторонку и сделал вид, что погружен в биографию Уинстона Черчилля, — и ждать ему пришлось всего ничего. Он увидел, как к выкладке один за другим подошли три посетителя и взяли в руки его книгу, прочли цитату на обложке и полистали издание. Да, ни один не стал ее покупать, но зато было ясно, что шансы у книги значительно повысились. Удовлетворенный Бенджамин отправился в ресторан к отцу.

За последнюю пару месяцев он несколько раз привозил Колина в садоводческий центр. Поначалу это был жест отчаяния — в окрестностях самого Реднэла они уже давно исчерпали места, куда можно съездить, — но Колину та вылазка вроде бы понравилась, и довольно скоро это превратилось в привычку. Однако Бенджамина эти встречи все равно вряд ли радовали. В те дни каждая минута в обществе отца давалась трудно: Колин едва таскал ноги, был мрачнее во всех отношениях, во всех отношениях циничнее. Искрометным его общество назвать не получилось бы никак, а потому Бенджамин ой как удивился, добравшись до ресторана и увидев, что отец не сидит один, нахохлившись над отбивной и пирогом с почками, а участвует в довольно оживленной беседе — и даже шутит — с персонажем, которого Бенджамин поначалу не признал. То был крупный человек, облаченный в джентльменский твид 1930-х, с золотыми карманными часами, а рядом с ним на столе в перевернутой разноцветной вырвиглаз академической шапочке покоился красный пинг-понговый шарик. У собеседника отца была эспаньолка и румяное, бодро-доброжелательное лицо, а когда подошел Бенджамин, человек вскочил на ноги, схватил его за руку, энергично потряс и сказал:

— Бен! Как я рад тебя видеть, дружище!

Бенджамину оставалось лишь растерянно пялиться.

— Не говори, что ты меня не помнишь. Ну же, Бен, не разбивай мне сердце.

— Помню, конечно. Ты… — Он замялся, а затем предложил единственную догадку, в которой не сомневался: — Барон Умник? Массовик-затейник?

— И? И?

Бенджамин понятия не имел. Отец смотрел на него со смесью восторга и превосходства. Нечасто случалось, чтобы он оказывался на шаг впереди сына.

— Я сразу понял, кто это. Не узнаешь? Это же Чарли! Чарли Чэппелл!

Лицо Бенджамина постепенно озаряло осознанием. Но все равно простительно, что он не узнал Чарли Чэппелла — человека, с которым не виделся (да и не думал о нем) более сорока лет. Чарли когда-то был их ближайшим соседом, Бенджамину — одним из лучших друзей. В первый день учебы в начальной школе, в пять лет, они сидели рядышком. Вместе играли на школьной площадке, постоянно ходили друг к другу в гости, делились сладостями, менялись шоколадными батончиками, читали свои первые (в случае Бенджамина — единственные) порножурналы, сидя бок о бок. А затем, в одиннадцать лет, — по неизвестным до сих пор причинам — родители Бенджамина заставили его сдавать вступительные экзамены в «Кинг-Уильямс», и он их сдал. Чарли остался в государственной учебной системе — в местной общеобразовательной школе, и между ним и Бенджамином разверзлась пропасть. Не образовательная или учебная, а в основном социальная. Бенджамин перебрался в школу, где учителя являлись в класс в университетских мантиях; где не только существовало понятие школьного гимна, но его еще и пели — на латыни; где на весь выпуск был всего один черный мальчик — Стив Ричардз, и остальные мальчики звали его Растусом[83]. Бенджамин с Чарли не просто постепенно разошлись в разные стороны — их мгновенно растащило врозь стремительными, мощными, расходящимися течениями. Они перестали бывать друг у друга в гостях. Разговоры сделались натужными и неловкими. И через год-другой расставание стало необратимым: Чэппеллы переехали в новый дом в Нортфилде, в десяти минутах езды. И всё. Бенджамин с Чарли с тех пор ни разу не виделись и не разговаривали.

Но все это было давным-давно. На лице Чарли не отражалось ничего, кроме восторга встречи со старым другом.

— Я точно видел тебя тут пару лет назад, — сказал он. — Посреди моего выступления. Я пытался перехватить твой взгляд.

— Да, это был я, — признал Бенджамин. — Ты сегодня тоже выступал?

— Только закончил, — ответил Чарли. — Тугая публика опять подобралась.

— Как же вышло, что ты?.. — Как завершить эту фразу, Бенджамин не понимал.

— Зарабатываю этим на жизнь? — помог ему Чарли. — Долгая история. Скажем так: из КШК[84] мне так и не дозвонились. А у тебя? Твой отец говорит, что ты уже ушел на пенсию.

— Не ушел я на пенсию, — возмутился Бенджамин. — Я за тобой ухаживаю… — он посмотрел на отца, — это во-первых. Во-вторых, я работаю волонтером три утра в неделю в одной больнице в Шрусбери — в благотворительной лавке. И пишу. У меня вообще-то первый роман вышел.

— Почему я не удивляюсь? — проговорил Чарли. — Неизменный главный интеллектуал у нас. Творческий гений. Где можно разжиться экземпляром?

— Прямо тут. У них парочка есть в магазине.

— Великолепно. У тебя только что состоялась продажа.

Уходить Чарли не торопился. В четыре часа у него ожидался детский праздник, но до этого — ничего, и он был рад разделить с Бенджамином и Колином неспешный обед. Затем Колин объявил, что желает навестить зоологический отдел: ему нравилось смотреть на карпов кои и тропических рыбок, он глазел на них по нескольку минут, зачарованный раззявленными ртами и меланхолическими глазами, словно пытался понять их грёзы и проникнуть в их воспоминания. Сказал, что придет потом к Бенджаминовой машине. И вот Бенджамин с Чарли отправились в книжный, по дороге пройдя мимо детского театра.

— Ты глянь, кто на сцене, — проговорил Чарли недобро, кивая на открытую дверь.

Бенджамин глянул и увидел, что человек, развлекавший кружок детворы, облачен в белый медицинский халат, резиновые сапоги, у него наклеенные усы и кожаный шлем авиатора Второй мировой. Бенджамин помнил его с прошлого раза — его обиженное поведение вне сцены и хамскую враждебность к Чарли. Что между ними такое? Он увидел, что Чарли перехватил взгляд Доктора Сорвиголовы и ощерился; второй клоун тоже его заметил — и оскалился в ответ, не выходя из образа. В тот миг воздух заискрил и задрожал от ненависти и злобы, хотя, стоило им отойти, Чарли тут же посветлел, вернул себе прежнюю жизнерадостность как ни в чем не бывало, и потому Бенджамину не показалось, что уместно заикаться на эту тему или же спрашивать, что происходит.

В книжном Чарли взял оба экземпляра «Розы без единого шипа» с центральной выкладки, прочел цитату на обложке, похвалил ее дизайн и сказал:

— Так. Я забираю обе.

Чтобы насладиться мигом торжества, Бенджамин отправился с Чарли к кассе. Продавщица восхитилась, вероятно, меньше, чем ожидалось, и пробила продажу с механическим безразличием.

— Это автор, между прочим, — сказал Чарли. — Не помешало бы с ним носиться. Он местная знаменитость.

— У нас тут много авторов, — отозвалась она.

— Ну ладно. — Чарли глянул на Бенджамина и скроил гримасу. — Можешь подписать для меня, Бен, раз они уже оплачены?

— Конечно. — Бенджамин положил книги на стойку и извлек ручку. — Обе тебе?