Срединная Англия

* * *


— Ух ты…

Соан заметил, что та часть церемонии, где появлялись промышленники, называлась «Светопреставление». Он тут же настрочил СМС Софи:

«Ты это видела? Пандемониум! Да они прямо Хамфри Дженнингза дают!»





* * *


Софи ответила:

«Поразительно. И совершенно не то, что я ожидала».

— Ты кому пишешь? — спросил Иэн.

— Соану, — ответила она.

— О чем? Не можешь, что ли, на этом сосредоточиться?

— Я об этом и пишу. Он только что подчеркнул, что вся вот эта часть основана на совершенно забытой книге «Пандемониум» Хамфри Дженнингза[51]. — Иэн смотрел на нее непонимающе. — Кинодокументалист такой был в сороковые.

— А. Ну да. — Иэн помолчал, задумавшись. — У вас с ним слишком много общего. — Поцеловал ее. — Радует, что он гей.





* * *


Как и Софи, Дуг подошел к церемонии совершенно скептически. Как и племянница Бенджамина, он смотрел со все большим восторгом, который вскоре уже граничил с благоговением. Масштабы зрелища, его оригинальность — а временами даже причудливость, — величественный вид на промышленные трубы, вознесшиеся над муляжом холма святого Михаила[52], гипнотическая, нагнетаемая мощь музыки Подземного мира… Этот эксцентрический гимн британскому индустриальному прошлому — последнее, чего он ожидал, но было в нем нечто потрясающе действенное и убедительное… Нечто глубинно истинное даже. И, глядя на все это, он ощутил в себе движение чувства, какое не испытывал много лет — да вообще ни разу на самом деле, вероятно, проведя детство в доме, где любые выражения патриотизма считались подозрительными, — национальную гордость. Да чего б не сказать прямиком, не признать это: в тот миг он ощущал гордость — гордость британца, гордость принадлежности к народу, который не только добился всякого замечательного, но мог это отпраздновать с такой вот уверенностью, иронией и без спеси.

Чуял он: на эту тему в нем созревает материал для колонки. Определенно.





* * *


До сего времени Софи, что поразительно, сосредоточивалась на церемонии больше, чем Иэн. Через несколько минут он завозился, ушел к холодильнику за добавкой пива, высыпал в плошку чипсы.

— Тебе разве не нравится? — спросила она.

— Нравится, — сказал он. — Мы врубаемся. Британия понаделала прорву всякого.

Еще меньшее впечатление произвел на него эпизод, показанный следом, — короткий, заранее снятый кинофрагмент под названием «Славно и счастливо»[53] начался с воздушной съемки Букингемского дворца. Но затем Иэн увидел, как во дворец входит фигура, облаченная в смокинг, разворот плеч изыскан, уверенность в себе джентльменская, и осознал, кто это: Джеймс Бонд — или, во всяком случае, Дэниэл Крейг, последнее киновоплощение Бонда. Иэн уселся рядом с Софи, подавшись вперед, — наконец-то привлекли и его внимание. Бонд миновал приемные залы дворца и предстал перед актрисой, игравшей королеву, она сидела за бюро спиной к Бонду. И лишь когда она обернулась, стало ясно, что это не актриса. Это действительно королева.

— Добрый вечер, мистер Бонд, — произнесла она чопорно, и стало ясно, что не получится у нее самой естественной на свете актерской игры, пусть и играла она себя саму, но тем не менее — они втянули в это дело королеву, королеву, бля, Англии, сыграть роль в фильме, снятом для церемонии открытия Олимпийских игр, и даже еще круче, потому что дальше она последовала за Бондом прочь из дворца, они вместе сели в вертолет, вертолет взлетел, сняли, как он поднимается над Букингемским дворцом, ввысь над Лондоном, а вскоре он уже приближался к Олимпийскому стадиону, и тут была сыграна лучшая шутка, явлена великолепнейшая находка: по фильму смотрелось так, будто королева с Джеймсом Бондом вместе прыгают с вертолета на парашютах, играет музыка из «бондианы», раскрывается его парашют — и это громадный британский флаг, отсылка к потрясающим первым кадрам «Шпиона, который меня любил»[54], и общее воздействие этих элементов — королева! Джеймс Бонд! Британский флаг! — породили в Иэне чуть ли не оргастический прилив патриотического воодушевления, он вскочил на ноги и заорал «Да! Да! Да!», а затем рухнул на Софи, сгреб ее в тугие объятия и расцеловал всю.





* * *


Когда началась музыка к следующей части, Филип едва поверил своим ушам. Он тут же узнал ее, эту неповторимую гипнотическую фразу с диковинным музыкальным размером, — музыку, которую он прослушал сотни раз, тысячи раз, музыку, которую любил всем сердцем, хотя светские условности чуть ли не четыре десятка лет вынуждали его держать эту любовь в некоторой тайне, заставляли считать, будто любить эту музыку все равно что объявить себе несуразным, что ли, ну или по крайней мере навеки не в ногу с модой. Но вот она. Ее транслируют на весь белый свет, представляют как пример того, что есть лучшего в британской культуре. Вот она, справедливость! Наконец-то справедливость!

— Майк Олдфилд! — завопил он, рассыпая рис по ковру. — Это же Майк Олдфилд! Это же «Трубчатые колокола»![55]

Он достал телефон и поспешил в тихий угол комнаты — позвонить Бенджамину. Когда на том конце отозвались, Филип услышал музыку на заднем плане, но другую — что-то тревожное и нестройное. Струнный квартет, судя по звуку.


— Ты не смотришь, что ли? — спросил он.

— Не смотрю что? — переспросил Бенджамин.

— Церемонию открытия Олимпийских игр.

— Это сегодня?

— Ох, да боже мой. Включи телик.

— Да ну, неохота. Я сегодня работаю.

— Не спорь. Включай сейчас же.

Бенджамин умолк, впечатленный настойчивостью Филипа.

— Ну ладно, раз так.

Филип услышал, как струнный квартет выключился и включился телевизор. Через несколько секунд Бенджамин произнес:

— Вот те на, это Майк Олдфилд?

— Именно. Майк Олдфилд. Майк Олдфилд!

— Что он там делает?

— Он играет «Колокола», не слышишь, что ли?

— Но почему?

— Потому что наконец-то — наконец-то — кто-то осознал, какой это гений. Великий британский композитор! Мы были правы с самого начала! — Бенджамин улавливал в голосе друга торжествующую улыбку. — Ладно, я пошел. Досмотри церемонию — она изумительная.

Положив трубку на подлокотник дивана, Бенджамин уселся перед телевизором и коротко глянул на разворачивавшуюся там странную сцену: уйма народу, наряженного медперсоналом, и детей в пижамах, малышня скачет на исполинских кроватях, как на батутах, «Колокола» продолжают играть. Большинство зрителей церемонии объяснили бы ему, что эта часть мыслилась как гимн НСЗ[56], и Бенджамин мог бы, вероятно, сообразить самостоятельно, если б сосредоточился, — но он не сосредоточивался. Он думал о далекой середине 1970-х, через два года после того, как вышел альбом Майка Олдфилда, — как Бенджамин и его друзья слушали этот альбом в общей комнате в школе «Кинг-Уильямс» и вели нескончаемые заумные дискуссии. Дуг, который в ту пору слушал в основном всякий «Мотаун»[57], даже не пытался скрыть презрения. Для остальных же, впрочем, то был священный музыкальный текст. Бенджамин вспомнил, как однажды за обедом, — да, поразительно, как подобные образы, бритвенно четкие, время от времени посещают нас, есть в них чуть ли не что-то прустовское, и, несомненно, музыка из телевизора дала повод… — но, так или иначе, они с Хардингом слушали «Колокола», как раз вот эту часть, на самом деле, эти первые минуты, и ввязались в тот же дурацкий спор о размере. Бенджамин сейчас вспомнил, что Хардинг уверял его, будто ничего странного в размере нету, обычный размер, а Бенджамин возражал: нет, ты невнимательно слушаешь, это 15/8, и тут влезал Филип и говорил: вообще-то, нет, не такой он мудреный, просто одного удара не хватает во втором такте каждой четырехтактной фразы, то есть 4/4–3/4–4/4–4/4, и да, это действительно означает рисунок из пятнадцати ударов, но это не 15/8, это не то же самое, но тут Хардинг заявил, что они оба идиоты, не соображают, о чем толкуют, — как Бенджамин сейчас осознал, Хардинг вечно пытался всех достать, просто взбаламутить, — и потому в конце концов они отнесли запись к преподавателю музыки мистеру Силлу, он послушал и выдал совсем другой ответ, что-то еще более мудреное, а следом достал другие записи и велел им определять в них размер, начав с «Марса, вестника войны» Холста (5/4)[58], следом включил «Весну священную», и они провели за этим занятием остаток обеденного перерыва…

Хорошее время, думал Бенджамин. Счастливое время.

А в Лондоне эпизод церемонии, посвященный НСЗ, подошел к концу, но Бенджамин и не заметил; телевизор тихонько мерцал фоном, а Бенджамин смотрел на реку — с блаженной, задумчивой улыбкой на лице.





* * *


— Это же Саймон Рэттл[59], ну? — произнес Кристофер, когда знаменитый дирижер прошел к центру Олимпийского стадиона.

— Ага, — подтвердила Лоис, коротко оторвав взгляд от гобелена, который она ткала только в отпуске, а он все не доделывался — и не доделается никогда. Головы она не поднимала потом до тех пор, пока не услышала смех мужа.

— Чего смеешься?

— Смотри — Мистер Бин.

Саймон Рэттл управлял оркестром, исполнявшим тему из «Огненных колесниц»[60] (еще одна победа Филиповых подростковых вкусов — фанатом Вангелиса он был с тех же семидесятых), а Роуэн Эткинсон, обремененный задачей исполнять одну-единственную ноту на электрических клавишных, изображал развлекательную пантомиму скуки и томления.

— Интересно, с чего они решили его включить?

— Вообще-то, умная мысль, — отозвался Кристофер. — Весь мир любит Мистера Бина.

— Правда? — переспросила Лоис, возвращаясь к гобелену.

— Ты не помнишь разве, как мы были в Ареццо, шли мимо театра, и у них там был пародист Мистера Бина?

— Нет.

— И я сказал — смотри, во какой он здесь знаменитый. У них его даже пародируют.

— Совсем не помню такого.

— В Ареццо. Три года назад.

— Извини, — сказала Лоис, держа гобелен на отлете и критически в него вглядываясь. Что-то не вполне так с этим последним оттенком, который она выбрала. — Не вспоминаю этот разговор.

Кристофер вздохнул.