Срединная Англия

Бенджамин молчал долго, а затем выпалил:

— Да, вы правы. Я знаю, что вы правы! Весь этот замысел соединить музыку с печатным словом был нелеп с самого начала. Я ни разу не продумал его целиком, ни разу толком не задался вопросом, что вообще делаю, я…

Не говоря больше ни слова, он сгреб стопку дисков со стола и сбросил их в коробку.

— Вот. Мне полегчало. Теперь имеем нечто попроще. Просто книга. Просто очень, очень толстая книга.

— Слишком толстая, — сказал Стив.

— Слишком толстая, — согласился Бенджамин.

— Можно ее укоротить, — предложил мистер Сёркис, — если избавиться от кое-каких политических и исторических кусков.

Бенджамин обдумал предложение. Почувствовал, что его бывший учитель не до конца с ним искренен.

— Когда вы говорите «от кое-каких»… — подсказал он.

— Я имею в виду всё. В смысле, это интересно и все такое прочее, но… мне не показалось, что там есть сущностное качество, это особое нечто…

— Речь о половине книги, — напомнил ему Филип.

— Да. Но мы же сошлись во мнении, что она слишком толстая.

— Окей, — мрачно выговорил Бенджамин и убрал со стола части II, IV, VI, VIII, X, XII, XIV и XVIII, сложил кипы бумаги обратно в коробки, в которых привез. Стол теперь был лишь наполовину укрыт отпечатанными страницами, и роман внезапно показался гораздо более умопостигаемым.

— Так, Стив. Твои соображения.

— Мои соображения. Окей. Ну, перво-наперво, у меня была всего неделя на чтение, и потому прочесть все целиком я не успел. Но то, что успел, прочитал с удовольствием. Попадались прекрасные описательные пассажи, и… знаешь, Бенджамин, ты очень талантливый писатель. Но это и незачем тебе говорить.

— Спасибо, Стив.

— Странным же в этом, однако, — с поправкой на то, какой ты талантливый писатель и до чего прекрасными были описательные пассажи и все прочее… — странным было, подозреваю, то, до чего… ну, до чего скучно это было.

После этого замечания последовала самая долгая и самая потрясенная тишина. Никто не знал, что сказать, но все остро осознавали, что Элтон Джон поет у Букингемского дворца «Пока стою́ я»[35].

— Скучно? — проговорил наконец Бенджамин дрожащим голосом. — Окей. Такого я не ожидал, но если тебе так показалось…

— Пойми меня правильно, — сказал Стив. — В смысле, там была одна часть, которая мне по-настоящему понравилась. Которая о тебе и Сисили.

— А! Да, — сказал Филип. — Ее я тоже читал. И мне та часть очень нравится. Написано действительно от души, подумал я.

— В смысле, не скучно?

— Штука в том, что… ну, это замечательная история твоей жизни, правда же, Бен? Большая любовь. Как вы познакомились в школе, как ты Сисили нашел, как опять потерял, как она искала тебя годы спустя… И то, как ты это рассказываешь, — совершенно на другом уровне по сравнению с остальной книгой. Само письмо на совершенно другом уровне.

— Но это же всего страниц двести от всей вещи.

— Это правда, но… знаешь, двести страниц — хороший объем для романа. Гораздо лучше, чем пять тысяч.

Часть, о которой шла речь, — маленькая отдельная стопка на углу стола, который оказался ближе всего к Бенджамину. Он взял листки, перебрал их.

— Ты говоришь, что мне стоит оставить это и… выбросить все остальное?

— Мне кажется, это издать можно. Уверен, что у тебя получится это издать.

— Но этой части не полагалось быть отдельной от остальной книги. У нее ни своего названия нет, ничего.

— Спорим, название ты придумать сможешь.

— Та сцена, — сказал Стив, — где она пропадает на три или четыре года, а ты покупаешь джазовую пластинку, ставишь ее, и там мелодия, из-за которой ты думаешь о Сисили. Как называется? «Роза без единого шипа». Красиво же, ну.

— Стив прав. Вот тебе и название, — сказал Филип.

— Да, неплохо… — Чем дольше Бенджамин обдумывал этот вариант — хотя признаться ему не позволяла гордость, — тем больше он ему нравился. Может, дело в усилиях, какие понадобились, чтобы дотащить две здоровенные коробки, набитые бумагой, с парковки в паб, но у Бенджамина было сейчас устойчивое ощущение, что эта книга — физическое бремя, тяготившее его тридцать лет, а сегодня это бремя чудесным образом сняли с его плеч. Едва ли не чересчур хорошо, аж не верится, и, возможно, поэтому он продолжал измышлять возражения. — Но все же никто не захочет это публиковать.

— Я это опубликую, — сказал Филип.

— Ты?

— Да, я. Я издатель.

— Думаю, я сначала попробую настоящего… в смысле, издателя покрупнее.

— Конечно, — сказал Филип. — Отправь в «Фабер». Отправь в «Джонатан Кейп». Было б глупо не отправить. Но если они откажутся, я это напечатаю. Пора мне уже издать что-нибудь приличное.


Щедрость этого предложения тронула Бенджамина.

— Ты правда готов? — спросил он.

— Конечно.

— И все же я бы предпочел, чтобы у этого был серьезный… в смысле, кто-то из более солидных издателей.

— Разумеется. Само собой.

Решив этот вопрос, они обратили свое внимание на Пола Маккартни, справлявшегося у дворцовых ворот с довольно приблизительной версией «Ну и пусть». Лишь через несколько минут Филип осознал, что мистер Сёркис в последней части разговора почти не участвовал.

— Ну как, вы с нами согласны, Том? Вам тоже кажется, что Бенджамину стоит попробовать издать эту одну часть?

— Вообще-то, ее я не читал, — напомнил он.

— Да, но вы читали много чего в других главах.

— Верно, — горестно согласился он.

— Ну вот на основании этого дадите ли какой-нибудь совет?

— Дам ли я какой-нибудь совет Бену на основании того, что я прочитал?

— Да.

Песня подошла к концу, публика зааплодировала, мистер Сёркис нахмурил лоб, осторожно выбрал слова и, повернувшись к Бенджамину, сказал:

— Ты никогда не думал преподавать? Еще, между прочим, не поздно.





14





Июль 2012-го


Софи сидела на улице у бара «Vieux Port»[36], попивая второй бокал розового — обескровленного из-за кубиков льда, быстро в нем таявших, — и тут зазвонил телефон. Иэн. На миг она задумалась, отвечать ли. Затем вспомнила, что обещала позвонить ему, когда доберется, и забыла — и теперь чувствовала себя виноватой. Приняла звонок.

— Привет, — сказала она.

— Ты где?

— Во «Вьё-Пор», взяла бокал вина.

— Доехала нормально, значит? Сказала же, что позвонишь.

— Ага, прости, я забыла.

— Я волновался.

— Ну, если б в самолете оказалась бомба, о ней бы уже было в новостях.

— Я понимаю. Я следил за твоим рейсом по «Флайт-радару».

— Какое ты солнышко — так беспокоиться.

— Как твоя комната?

— Самая обычная студенческая.

— А Марсель как?

— Не знаю. Пока ничего не видела дальше студенческой общаги и этого бара. А бар очень милый, надо сказать.

— Слышу музыку.

— Ага, тут какие-то ребята с магнитофоном, гонят рэп на площади ярдах в двадцати отсюда. Думаю, такой вот это город.