Сердце Волка

Вилла не без усилий выпустила мою руку.

— Стой здесь, — прорычала она, и я шумно сглотнула.

А куда я отсюда денусь?!

Сама же Вилла шагнула вперед, слегка подогнула колени и нагнула голову.

Дреко снова ухмыльнулся, сверкнув полоской зубов, и встал боком, подняв руки к груди. Я же только хлопала ресницами, жмурилась, мотала головой, пытаясь проснуться. Вилла что, действительно будет драться с этим исполином? Да этот монстр раздавит ее одним пальцем! Она ведь только рядом со мной мощная, а по сравнению с этим — тростинка!

Я ошалело оглянулась на остальных: что же они? Все наблюдают за мужчиной и женщиной, принявших боевые стойки, с видимым удовольствием.

Он же убьет ее! А потом… Потом… Мамочки, что же будет со мной потом?! Я снова затравленно обернулась, вглядываясь в свирепые раскрашенные лица, и с трудом устояла на ногах.

Не дал потерять сознание чуть не сбивший с ног рев множества глоток.

Дреко выбросил вперед мощную руку для удара, но опоздал. Черная молния нырнула под самый кулак и прыгнула. Она распрямилась в воздухе, и подошвы тяжело обрушились на грудь Дреко, он покачнулся, а Вилла уже приземлилась на землю рядом с ним. Она снова прыгнула, и с рычанием клубок переплетенных тел покатился по земле. Каждое движение дерущихся сопровождалось яростными криками толпы исполинов.

Я зажмурилась, прижала пальцы к вискам, а когда открыла глаза, Вилла уже сидела на груди этого монстра, сдавливая шею бедрами.

Я заморгала, проверяя, не сон ли это? Вот смуглое лицо Виллы склонилось к поверженному, и она что-то прошипела. Дреко что-то прорычал ей в ответ, и Вилла быстро, словно взлетев, оказалась на ногах.

— Пошли, — кивнула она мне, и, пока шла первой сквозь толпу полуголых мужчин, никто не смотрел ей в глаза.

Чего нельзя сказать обо мне. На меня смотрели, пялились, таращились, и стоило мне миновать их, как я ощутила, что сорочка на… хм… спине вот-вот задымится под их взглядами.

Мы обошли один исполинский ствол, второй, и я перестала вжимать голову в плечи и принялась глазеть по сторонам. Мимо нас деловито снуют люди — высокие, смуглые, в набедренных повязках. Нам больше не преграждают дорогу, но никто не отказывает себе в удовольствии посмотреть на меня.

И — мамочки! — здесь все голые! То есть мужчины в повязках, женщины — или в кожаных доспехах, как Вилла, или в коротких туниках, босые, с голыми ногами.

Несмотря на то что самый целомудренный наряд на мне, пялятся все на меня.

Из-за огромного ствола очередного дерева вышла стройная девушка с короткими, выше плеч, всклокоченными волосами. Совсем молоденькая, наверно, даже младше Микаэлы. Мамочки мои, она прямо совсем голая! Спокойной, пружинящей походкой, плавно покачивая округлыми бедрами, прошла мимо нас.

Я замерла с открытым ртом, уставившись на нее. Принялась крутить головой по сторонам. Все ходят мимо с абсолютно отстраненными лицами, словно не замечая ее.

Очуметь! Или это тут у них в порядке вещей?

Девушка обернулась, и я отпрянула — подбородок ее вымазан красным.

Я ошалело захлопала глазами, не в силах отвести взгляда. Девушка слегка приподняла верхнюю губу, влажная полоска зубов тоже подернута алым.

— Это со мной, Лил, — сказала Вилла. — Новенькая пришла в себя.

Оскал на лице девушки сменился презрительной усмешкой.

— Ты объясни ей, Вилла, чтоб не пучила глаза, как лягушка.

Она клацнула зубами, я испуганно моргнула, а она коротко хохотнула, развернулась и пошла прочь.

— Лил права, — отрезала Вилла, дергая меня за руку.

Я споткнулась, но все же устояла на ногах.

— У нас не принято пялиться.

— У вас принято ходить голыми, но пялиться не принято?

- Да.

— А почему на меня тогда все смотрят?

— На тебя можно.

Мы миновали еще несколько деревьев. Люди, встречающиеся нам, приветствовали Виллу, меня же провожали взглядами, кто настороженными, кто любопытными.

Повернув за очередное дерево, Вилла выпустила мою руку.

— Ну вот и ручей, — сказала она. — Пей.

У глубокого прозрачного ручья, прямо на пышной сочной траве расселись несколько женщин.

Двое, с младенцами у груди, с черными, до середины спины, волосами. У одной заплетены в косы, у другой распущены.


На коленях одной женщины сидит пухлый смуглый малыш с черными кудрями до плеч и пытливыми круглыми глазенками. Волосы у нее светлее — темно-каштанового цвета, с седыми прядями на висках, закручены в узел на затылке.

Такие же пряди в волосах двух других женщин, без детей — у одной волосы едва достают до плеч, у другой заплетены в толстую длинную косу.

Лица у всех женщин похожие, словно чуть вытянутые вперед, скулы острые и высокие. Брови почти у всех срослись на переносице. У тех троих, у кого в волосах полосы, на носах горбинки. Лица у них более вытянутые, а подбородки — изящнее.

Я обернулась на писк и пыхтенье и увидела, что поодаль возятся несколько карапузов постарше.

Колени ослабли и подкосились. Среди женщин и детей, такой мирной картины после этих страшных мужчин и женщин с окровавленными подбородками, я почувствовала себя почти в безопасности. Женщины подняли на меня глаза, оценивающе осмотрели грязную белую сорочку. Задержались взглядом на обрывках шерстяных чулок, хмыкнули.

— Привет, Вилла, — сказала еще одна женщина, выходя из кустов.

Она сильно отличается от остальных. Волосы пшеничного цвета, глаза голубые. Плечи хрупкие, руки тонкие. У полной приоткрытой груди женщины почмокивает темноволосый младенец. Над розовыми ушками крохи белые волосенки.

— Привела новенькую? — спросила подошедшая женщина и улыбнулась мне.

Вилла скупо кивнула ей.

— Ну же, — подтолкнула она меня в спину, — ты хотела пить и…

Еще вчера от подобной прямолинейности я бы залилась краской стыда, а тут просто испуганно моргнула и пробормотала что-то о том, что хотела поздороваться.

— Наздороваешься еще, — буркнула Вилла. — Когда с тобой сочтут нужным поздороваться.

— Зря ты, Вилла.

Одна из женщин зевнула в ладонь.

— Она привыкнет, — лениво протянула другая, перекладывая запротестовавшего ребенка ко второй груди.

— Сомневаюсь, — сказала Вилла и сложила руки на груди. — Ну? Чего ждешь?

— Я хотела спросить, — пролепетала я. — Не встречу ли я тут кого-то… ну, не женщин и не детей?

— Вот мученье! — рявкнула Вилла.

— Иди, — сказала мне женщина с младенцем у груди. — Здесь только женщины и дети.

— Помойся, — поддержала ее еще одна. — Постирай одежду. От тебя за версту воняет потом, сциллой и сетвоком.

Вилла не стала ждать, пока я еще что-то скажу, а просто толкнула меня по направлению к кустам, и я чуть не споткнулась.

Оказавшись за пышной зеленью кустов, покрытой мелкими розовыми и белыми цветочками, я услышала смех женщин. Надо же. Здесь умеют смеяться.

Спустившись к журчащей воде, я обнаружила, что здесь ручей образует небольшую купальню. Можно даже сделать пару гребков.

Как она сказала — сциллой и сетвоком? Я принюхалась, отдернула ворот сорочки и ахнула: все тело в каких-то зеленых подтеках. Оглянулась по сторонам — из-за кустов раздался недовольный детский вопль и прозвучал женский смех.

Видно, делать нечего. Я быстро стащила сорочку, оставшись в одних коротких, до середины бедра, панталонах и рваных шерстяных чулках. Тело почти сплошь покрыто кровоподтеками, ссадинами, синяками. Причем большая часть синяков подернуты желтым — так бывает, когда ушибы давние. А еще кожа липкая, в какой-то буро-зеленой гадости. Наверно, эту гадость и имела в виду женщина.

Стараясь не думать, ни откуда эти синяки, ни тем более липкость по всему телу, я стянула панталоны и чулки.

— Спокойно, Эя, — подбодрила я себя вслух. — Не надо тебе думать, что будет, если сюда зайдет один из этих дикарей, хватит с тебя потрясений, которые вряд ли на этом закончатся…

В горле встал ком, я запнулась. Потрясла головой, присела возле ручья и принялась полоскать одежду. Вода оказалась ледяной, пальцы вмиг покраснели, я прикусила губу.

Холодная вода отвлекла от невеселых мыслей. Наконец я встала, развесила одежду на кустах и порадовалась, что солнце стоит высоко в небе и светит вовсю.

Тронула воду кончиком пальца ноги и поморщилась — как же холодно. Поняв, что не в силах войти в нее, села на берегу, свесила ноги, стараясь не стучать зубами, оттолкнулась и оказалась в воде. Взвизгнула, задохнулась и принялась отчаянно бултыхать руками и ногами, привыкая. Вода озера Ньюэйгрин по весне тоже холодная, но это никогда не останавливало нас с Андре…

Мысль об Андре прозвучала буднично, и пока не пришло осознание, что его больше нет, я нырнула с головой.

Стоило оказаться под водой, я поняла, что меня настораживало — вода почему-то оказалась с пузырьками. Мои губы приоткрылись, и я сделала глоток — вода оказалась приятной на вкус, одновременно сладкой и соленой, совсем чуть-чуть, но все же вкусной.

С удивлением я обнаружила, что мое тело больше не колют тысячи игл, да, вода кажется прохладной, но это уже приятная свежесть, а не лед!

Наплескавшись вдоволь, я вылезла на берег, стараясь не елозить коленями по земле, распрямила спину, отжала волосы. Взгляд случайно скользнул по розовому после купания телу, и я ахнула — ни одного синяка, ни одной царапины! Как зачарованная, я повела ладонью по груди, животу, бедру.

Кусты пошевелились, и я сжалась, инстинктивно прикрывая грудь и низ живота, но вновь воцарилась тишина. Наверно, какая-то птица или мелкий зверек, подумала я и принялась одеваться.

Пока я купалась, моя одежда почти высохла, и я быстро облачилась в панталоны и сорочку. Вздохнув, упрямо натянула рваные, все в дырах, чулки.

— Долго она, — прозвучал женский голос, стоило мне приблизиться к месту, где расположились женщины.

Я вышла из кустов, и Вилла, которая сидела спиной, сказала, не оборачиваясь: