Сажайте, и вырастет

Завтрака я едва дождался. Шум тележки услышал издалека. Ее движение по стальному настилу вдоль ряда дверей сопровождалось скупыми звуками голосов и грохотом железа. Когда наконец стальная пластина откинулась вниз, я уже стоял подле – сжимая в руке алюминиевую миску с помятым краем.

– Завтрак, – негромко объявил дежурный.

С той стороны, на фоне далекой противоположной стены, я увидел бодрую женщину в белом халате. Бросив на меня заинтересованный взгляд, она размешала массивным половником некое мощно дымящееся хлебово в циклопической кастрюле, сбоку украшенной грубо намалеванным инвентарным номером. Решительно схватила протянутую мною посуду, наполнила до краев и вернула мне. Последовал еще хлеб, потом сахар.

Рядом с дверью, в самом углу каземата, стоял деревянный стол – я поместил пайку на его поверхность, дождался, пока кормушка закроется, и поспешно сервировал трапезу.

Итак, баланда, мадам и месье!

Цвет продукта был буро-серый. Внешне это выглядело как манная каша. Я понюхал. Запах не внушил оптимизма. Но пища была горячей, а хлеб – довольно свежим. И я все съел.

Надо сказать, в еде я совершенно непривередлив и считаю, что такой подход к пище – сугубо утилитарный – есть единственно правильный. Сомневающимся гражданам предлагаю провести несложный опыт. Возьмите добровольца и уговорите его голодать, скажем, двое суток. Потом поставьте перед ним черный хлеб и воду – столько, сколько он захочет. Пусть покушает вволю. Набивает желудок так, как ему заблагорассудится. Только хлеб и вода, больше ничего. В тот же миг, как только подопытный удовлетворенно вздохнет и отодвинет от себя недоеденную краюху, предложите ему полноценный обед из пяти блюд: огнедышащий тонкий суп, и кусок идеально прожаренного, тщательно умащенного специями мяса, и сыры, и десерт, и кофе. Что произойдет? Правильно: доброволец – откажется. Заявит, что уже сыт. Острые запахи не возбудят его, исходящий от еды пар не вызовет слюноотделения. Сытый хлебом и водой, человек не захочет большего. Таким образом, гастрономия имеет все признаки лженауки и должна рассматриваться исключительно как забава для бездельников и снобов.

Откушав казенного харча, я ощутил душевный и физический подъем. Очень хотелось курить, но свою пачку сигарет я прикончил еще вчера. Обыскав в поисках окурка всю камеру, я потерпел неудачу. Ничего. Ни крошки табака.

Эти поиски, внимательное заглядывание в углы и в щели, постепенно натолкнули меня на раздумья о том, куда, собственно, я попал и каким путем отсюда можно уйти. Плох тот заключенный, который не строит своего плана побега, хотя бы ради умственной тренировки. Бежать я, само собой, не собирался. Зачем, если через двадцать восемь дней меня отпустят на законных основаниях? Но нельзя исключать и вероятности того, что все эти двадцать восемь дней будут чередой издевательств, пыток и избиений. Если верить книгам Шаламова, от властей Империи можно ожидать чего угодно. Так что подготовить маршрут отхода мне просто необходимо.

Перебрав в уме несколько вариантов, я признался себе, что побег из Лефортовского замка – дело немыслимое. Через окно – не уйти, там все прочно и крепко. Стена у окна – толста. Противоположная, где дверь, точно такая же. Логично предполагать, что и две прочие стены несокрушимы. Я побарабанил согнутым пальцем – вышел глухой, жалкий звучок. Я ударил несколько раз кулаком, плашмя, сильно; результат нулевой. С таким же успехом можно простукивать пирамиду Хеопса.

С той стороны, из соседней камеры, никто не отозвался на зов. Я перешел вправо и повторил попытку. Без ответа. Либо стены слишком толсты, либо – что вероятнее всего – соседние боксы пустуют.

Было бы здорово иметь за стеной в соседях собственного босса, вдруг подумал я. Мы бы быстро наладили перестукивание, слали бы друг другу приветы посредством какой-нибудь азбуки Морзе или другой системы сигналов…

Но меня почти сразу отрезвили: возле двери скрипнуло, тихо зашуршало, и через дырку на меня посмотрел человеческий глаз. Я поспешно сел, демонстрируя позой тела смирение и абсолютную покорность обстоятельствам.

Как бежать? Как бежать, если за тобой наблюдают каждые полторы или две минуты? Как бежать, если ты под постоянным контролем? Как бежать из клетки, где запрещено даже прятать голову под одеяло, где ты обязан все время демонстрировать вертухаю свое лицо?

Нет, сказал я себе. Монтекристовщина только помешает. Побега – не будет! А будет вот как: через четыре недели, 15 сентября, я совершу торжественное дефиле через главный вестибюль, держа в руках официальные бумажки, удостоверяющие, что моя свобода дарована мне на законных основаниях.

Костюм от «Кензо» жалко. Его придется выбросить. Ходить на воле в тюремных вещах – это очень плохая русская примета.

Возможно, меня выпустят не через месяц, а чуть позже. Возможно, я задержусь тут еще на пару дней. Но это – максимум. Все равно – выпустят! Сначала выпустят мнимого завхоза Михаила. А потом – меня. Я нужен своему боссу. Ведь мы партнеры. Компаньоны. Один без другого – никуда.

Сейчас мой друг где-то здесь. Может быть, один и тот же надзиратель смотрит через дырочку на меня, а потом проделывает несколько бесшумных шагов и видит уже босса. Смотрит, как тот мается без сигарет и переживает за себя, за меня, за деньги, за бизнес…

Я открыл кран и вымыл как мог свою миску под струей холодной воды. На сизом металле остались жирные пятна. Вид грязной посудины вызвал во мне омерзение, и я едва не швырнул ее в стену.

В какой-то степени боссу сейчас труднее, чем мне. Во-первых, у него нет адвоката. Это мы предусмотрели. Откуда у скромного завхоза небольшой коммерческой фирмы деньги на оплату дорогостоящих услуг профессионального законника? А самое главное: зачем вообще завхозу – адвокат? Завхоз ничего не знает. Он априори невиновен. Его дело – покупать бумагу и картриджи для печатающих устройств. Фломастеры, карандаши, бензин для машины – вот его епархия.

Таким образом, босс Михаил ничего не знает. Ему неизвестно, какие показания дал Андрей. А вдруг Андрей проявил слабость и сразу чистосердечно во всем признался? И теперь не в изоляторе сидит, а – в ресторане?

Я представил себе, как босс мечется из угла в угол и страдает. Босс – жесткий и опытный человек; безусловно, он всесторонне обдумал все варианты, и самые худшие – тоже. Вдруг, о ужас, Андрей ведет свою игру? Вдруг он все свалил на Михаила, а себя – обелил и выгородил? И сидит сейчас вовсе даже не в ресторане, а – в офисе?! Намереваясь прибрать к рукам все капиталы?! А Михаила упрячут за решетку лет на восемь?!

Жаль, что я не телепат. Я бы послал боссу мысленный мессидж, краткий, простой. Ни о чем не волнуйся, босс! Я тебя уже прикрыл! Официально заявил, что ты не босс, а завхоз. И – подписал протокол. И – отправлен сидеть.

Тебя – отпустят. А потом ты сделаешь так, чтобы отпустили и меня.



Новый день – новый вертухай. Этот начал знакомство с того, что протянул через открытую «кормушку» мокрую тряпку.

– Протрите, пожалуйста, «глазок».

– Пошел к черту, – легко ответил я. – Твой «глазок» – ты и протирай.

– В карцер пойдешь, – равнодушно парировали с той стороны.

Я подошел к двери и молча провел тряпкой по куску прозрачного оргстекла, вделанному в деревянный, окованный толстым листовым железом дверной массив.

– Благодарю, – вежливо сказал дежурный, показав в прямоугольнике «кормушки» бледное, остроносое лицо, справа и слева от которого светились большие прозрачные уши.

– Обращайся в любое время, – успел я ввернуть, прежде чем «кормушка» закрылась.

Никогда нельзя оставлять за оппонентом последнее слово.

Гордый маленькой словесной победой, я принялся расхаживать по самому длинному маршруту – от двери до края той железной кровати, что находилась в торце камеры. Всего расстояния было – пять широких, энергичных мужских шагов, обратно – четыре с половиной; полшага уходило на разворот.

«Давайте, ребята, давайте! Вперед! – беззаботно ободрил я своих оппонентов. – Что тут у вас? Решетки, замки, стены? Двери с дырками для подглядывания? Баланда? Что еще? Нельзя ножи и вилки? Спать при свете? И это все, чем вы хотите победить меня? Подавить? Сломать? Я вас не боюсь! Я вашей тюрьмы не боюсь!

Я ВАШЕЙ ТЮРЬМЫ НЕ БОЮСЬ! Я ВАШЕЙ ТЮРЬМЫ НЕ БОЮСЬ!

ВЫ НИКОГДА, НИКОГДА МЕНЯ НЕ ОСТАНОВИТЕ!


Посмотрим, как вы запоете через месяц! – ухмылялся я, ударяя в ладоши. – Или нет – через двадцать восемь дней! Когда выйдет мой друг, мой шеф и босс, когда он организует и проплатит давление со всех сторон, когда на вас набросятся адвокаты, депутаты и репортеры! Мои друзья и мои деньги вытащат меня из каземата в мгновение ока! Никто не устоит перед всесокрушающей силой наличного доллара! Я коррумпирую вас так, что мир содрогнется. Я подкуплю всех!»

Правда и то, что сейчас мне неизвестно, какова сама по себе процедура подкупа. Нет такого заведения, где можно было бы официально внести в кассовое окошечко сумму в обеспечение своей личной свободы. Я не знаю, что конкретно нужно предпринять, чтобы купить ее.

Но я узнаю. Придумаю и продумаю. Я найду человека, от которого зависит моя судьба. Кто бы он ни был – милицейский генерал, крупный чиновник или министр, – я договорюсь с ним. Я дам ему столько, что он будет шокирован. Завалю его деньгами. Вручу в пять раз больше, чем он попросит. В десять раз больше!

Ведь это просто игра. Они ловят меня, берут свою долю и отпускают. Они всегда в доле. Тот, кто об этом забывает, – круглый идиот. Никогда не следует забывать о том, что они в доле. У них есть семьи, дети. Жены, которые алчут мехов и золота. Внуки, за учебу которых нужно платить. И так далее…

Я уважаю закон. Я подкуплю его представителей со всем уважением. Я коррумпирую их не потому, что я плохой или злой человек. И не потому, что я преступник. Я за то их коррумпирую, что они посадили в клетку невиновного.

Потом кто-то невидимый, очень большой и строгий, несильно, но ощутимо обидно ударил меня прямо в лоб: ты же в тюрьме! Тебя посадили! Упрятали в камеру! Тебя подозревают в ужасном! Опомнись! Какой бизнес! Какие деньги! А ты подумал о семье? О близких? Как они переживут такое? Что станет с женой и сыном? С матерью и отцом? Как они там будут теперь без тебя? Что ты наделал?! Что ты наделал??!! Что ты наделал???!!!





Глава 5





1


В последний раз я видел свою жену за двое суток до ареста.

Тогда мы поскандалили. Прямо у дверей. В прихожей трехкомнатной квартиры, арендованной мною за бешеные деньги у разбитной пенсионерки, фанатично любившей Сталина и йогурты.

Своего собственного жилья я так и не приобрел, несмотря на сверхприбыли. Не нашел времени.

– Ты не ночуешь дома! – приговорила меня Ирма. – А если приходишь, то в час ночи, постоянно пьяный! Ты шляешься по бабам!!!

– Не шляюсь, – возразил я, стараясь дышать в сторону.

– Шляешься!

– Не шляюсь.

– Шляешься! Шляешься!

– Не шляюсь! Не шляюсь!

Мы изо всех сил старались поддерживать высокий уровень отношений. Договорились с первых же дней супружества, что у нас – самая лучшая в мире семья. Не такая, как все остальные. Мы сошлись не для пожизненных совместных манипуляций с пеленками и кастрюлями, а ради великой, самой великой, запредельно великой любви – таков был наш лозунг.

Однако движение к величию чувств сопровождалось величайшими же ссорами. Шум семейной жизнедеятельности разносился на километры. Упреки и претензии потоком сыпались с обеих сторон, оркестрованные звонкими пощечинами, плевками и ужасными проклятиями. В особо бурных случаях я ударом кулака пробивал сортирную дверь, а супруга любила выстрелить в окошко из газового револьвера или ловко похитить деньги, заначенные мною в томике Эдуарда Лимонова. Иногда, глубокой ночью, соседи – дай бог им здоровья – в попытке нас урезонить робко стучали по батареям отопления. Но на более решительные действия не решались. Ибо я, несмотря на то что происходил из семьи интеллигентов, выглядел всегда как заправский уголовник: одевался в черную кожу, зачесывал назад смазанные гелем волосы и не брился по три-четыре дня кряду. Добропорядочные граждане, находясь в плену расхожих стереотипов внешности, опасались связываться с таким подозрительным типом. А вдруг рванет из-за пояса маузер и стрельнет?

– Все не так, любимая! – проникновенно начал я, разведя руки в жесте крайнего миролюбия. – При чем здесь бабы? До баб ли мне? Я скрываюсь! Меня ищет милиция!

Жена устало махнула рукой. Она выглядела несчастной.

– Тебя все время кто-то ищет! Милиция, или бандиты, или кредиторы, или другие идиоты, с которыми ты вечно связываешься на свою голову! Я устала от этого! Мне надоели твои шпионские игры!

Я гордо выпрямил спину. От выпитого шумело в голове.

– Да, я живу полнокровной жизнью.

– Это не жизнь, – произнесла Ирма. – Я не вижу тебя неделями. А когда вижу, меня тошнит от твоего пьяного храпа!

И я, и она разговаривали грубым свистящим полушепотом. В соседней комнате спал наш ребенок.

– Пойми, – терпеливо продолжил я, – нами распоряжается наша природа. Я должен каждое утро идти и валить своего мамонта. А ты – его жарить. Вот и все. Если в процессе погони за этим мамонтом я задержался на работе и выпил рюмку – что в этом страшного? И вообще, наш спор банален. Хватит.

Усилием воли я удержался от того, чтобы не икнуть.

Моя женщина вышла за меня замуж восемнадцати лет. В университетах не училась. Работала парикмахером. Ряд лет она была всерьез убеждена, что «банальный» – это неприличное слово, означающее «похожий на банан». С другой стороны, некоторая неосведомленность с лихвой компенсировалась природным напором и жизнелюбием. Не говоря уже о внешних данных. К тому же за пять лет супружества она здорово прибавила, ее тезаурус существенно увеличился, и сейчас она энергично возразила:

– Эти твои сказочки про мамонтов – вот они-то как раз и банальны! Не держи меня за дуру! Бегаешь по девкам – имей мужество признаться в этом!

– Не бегаю.

– Бегаешь!

– Не бегаю!