Самый мрачный рассвет

Я держал её так, будто мог вернуть обратно. Но, Боже, я пытался, пока она плакала в моих объятиях.

— Лукас, — задыхалась Шарлотта, её слезы впитались в мою рубашку. — Это была моя вина. Я оставила его одного в парке. Всего на секунду, но кто-то забрал его. Прошло уже десять лет, а я до сих пор не знаю, жив он или нет.

— О Боже, — выдохнул я, боль сжала мою грудь.

— Такая любовь не умирает, Портер. Она лишь растёт в темноте, и я не в силах остановить её.

— Хорошо. Хорошо. Шшш, — уговаривал её я, мой разум едва ли мог формулировать мысли за грохотом моего сердца. — Я тебя понял.

— Ты не понимаешь! — закричала она, пытаясь оттолкнуть меня, но я не отпустил её.

— Нет, понимаю, — заверил я.

Она продолжала корчиться в агонии в моих руках, но как только обхватила меня за спину, стало ясно, что она больше никуда не уйдёт.

— Никто, чёрт возьми, не понимает. Весь мир просто продолжает жить без него. А я больше не могу этого делать. Я не могу двигаться дальше. Я пытаюсь. И пытаюсь. Но больше не могу. Мне нужно что-то, чтобы остановиться, Портер.

Потянув её за шею, я прижал лицом к своему плечу и пробормотал:

— Я остановлю тебя. Клянусь Богом, Шарлотта. Я остановлю тебя.

Она прильнула ко мне, переполненная отчаянием.

— Я не могу вылечить твоего сына.

Я зажмурил глаза.

Чёрт. Она действительно не могла.

Стыд разъедал меня изнутри. Часть меня всё ещё надеялась, что она это сделает.

Но ведь были и другие врачи.

А еще её альтер эго.

— Всё хорошо, — пробормотал я ей в волосы.

— Я хочу этого. Я клянусь, что сделала бы это для тебя. Но дети и я… Мы не подходим друг другу. Они все напоминают о нём. Каждый ребенок. Мальчик или девочка — не имеет значения. Все они похожи на него.

Я потер её спину.

— Шшш… всё хорошо.

— Мне так жаль.

— Мне тоже. — Я откинул голову назад, уставившись в потолок. — Чёрт. Мне тоже, Шарлотта.

Она продолжила извиняться, а я позволил ей это сделать, видя, что она, таким образом, успокаивается. Она не должна была — не обязана.

Мы стояли так долго, наши колотящиеся сердца заполняли тишину. Не желая присесть — или вообще двигаться — наши тела покачивались, как будто мы пытались найти гармонию, чтобы стать одним целым.

Она в моих объятиях.

Я в её.

Никаких вопросов.

Никакого осуждения.

Никакого притворства.

Но чем дольше мы стояли, тем больше я осознавал три вещи, которые становились нашими самыми большими проблемами. Надежно укрывшись в моих объятиях и слушая её тихие признания, на меня обрушилась реальность как тонна кирпичей. Я отец-одиночка, преследующий женщину, которая не могла справиться с присутствием ребёнка рядом.

Она никогда не была моей, пока, наконец, не оказалась в моих руках, но я осознал, что все равно потерял её.



Глава тринадцатая.



Шарлотта




Я всю оставшуюся жизнь буду помнить те моменты, проведённые с Портером Ризом в моём кабинете.

Тот момент, когда мир, наконец-то, остановился, даже если на самом деле это было не так.

Пациенты ожидали моего внимания, но мне было всё равно. Я ждала более десятилетия, чтобы безболезненно сделать хоть один вдох. И как бы я не старалась отрицать это, ничто не причинит мне вред рядом с Портером, даже если нас окружала тьма.

Как Портер это сделал, я не знала. Он не до конца понимал мою ситуацию. Но и не притворялся. Он не забрасывал мудрыми словами или советами, или не пытался рассказать мне, как жить дальше. Он просто слушал и обнимал меня.

Он что-то говорил, я знаю. Но те моменты были переполнены эмоциями. Это было чем-то само разумеющимся рассказать ему о Лукасе. Наши ситуации были другими, но похожая тень прошлого отпечаталась на обеих наших душах.

Но когда я цеплялась за него, пытаясь выполнить непосильную задачу — собраться в одно целое, меня озарило, что тьма — это всё, что у нас было.

При свете мы жили в противоположных друг от друга полюсах.

У Портера были его дети. Его будущее заключалось в балетных спектаклях и бейсбольных матчах. А после того как я услышала его историю, я была рада за него. Правда. Но я не смогла стать частью этой жизни.

Это была его. А не моя жизнь.

А когда он послал мне грустную улыбку и большими пальцами потёр под моими глазами, я поняла, что он тоже это осознал.

Надо же было мне связаться с отцом-одиночкой. К тому же испытывать ещё такие чувства. У моей кармы явно садистские наклонности.

Взглянув наверх на него, я тихо спросила:

— Итак, что теперь? — тем не менее, я не хотела его ответа.

Он пожал плечами, но не безразлично. А разочарованно. Душераздирающе. Это было так правдоподобно, и не имеет значения, что я хотела обратного.

Я вздохнула.

— Даже если мои слова прозвучат как от влюблённой девочки-подростки, ты мне всё равно нравишься.

Его лицо просветлело.

— Мне нравятся девочки-подростки, — брови Портера нахмурились, когда он быстро поправился: — Неважно. Забудь об этом. В голове это прозвучало лучше.

Хихикая, я стиснула его.

Застонав, он ответил:

— Есть ли шанс вернуться в субботний вечер?

— Он что-нибудь бы изменил?

Портер наклонил голову, чтобы лучше видеть меня, его голубые глаза потемнели и посерьёзнели.

— Нет. Но это не значит, что я не повторю своего предложения.

В желудке что-то перевернулось. Боже, он был таким хорошим.

Это может сломать меня ещё больше, чем то, что я позволила ему уйти, но мне нужно покончить с этим прежде, чем у меня появится возможность умолять его остаться.

— Портер, я бы хотела. Я просто… — Я закрыла глаза и выскользнула из его объятий, признавшись самой себе, что одно слово, которого я боялась, начало диктовать, как мне жить. — Не могу.

— Знаю, — ответил он, позволив своим пальцам остаться на моём плече, пока я ещё была в пределах его досягаемости.

Обхватив талию рукой, я пыталась вытолкнуть холод, завладевший мной от потери его тепла, и выдохнула:

— Извини.

Его губы — красивые, пухлые, созданные для поцелуев — скривились.

— Не извиняйся. Всё в порядке. Серьёзно, не так уж я и хорош. Поверь мне. Ты заслуживаешь лучшего.

Я закашлялась одновременно и от смеха, и от слёз. Указав на глаза, я ответила:

— Это нелепо. Мы едва знаем друг друга. Ты, должно быть, думаешь, что я сумасшедшая.

Он усмехнулся, этот глубокий, мужественный звук, который я так сильно любила, лишь усилил боль внутри моей груди.

— Если ты сумасшедшая, Шарлотта, я — безумный. И это действительно хреново.

Боже! Тот факт, что он чувствовал то же самое, лишь делал ситуацию ещё хуже.