Самая настоящая Золушка

Но он привозит меня к воротам огромного, пусть и не такого большого как его собственный, дома, говорит, что вечером пришлет водителя с моими вещами и что Морозов обо мне позаботиться.

Все. Точка. Ни единого слова больше, как будто сбагрил надоевшую игрушку.

Я проглатываю жгучую, как красный перец обиду и позволяю себе расслабиться в объятиях мужчины, которого не знаю еще больше, чем Кирилла, но которого теперь называю своим отцом.

— Все будет хорошо, — Морозов гладит меня по голове, убаюкивает как маленькую, и я чувствую, как из меня вынимают последний поддерживающий стержень.

Если бы не заботливые мужские руки — так бы и растянулась на каменных плитках, наверняка превратившись в позорную лужу.

— Больше эта мразь не будет тебя использовать, — уже злее, трясясь от собственного гнева, говорит он, помогая мне подняться на крыльцо и зайти в дом, где усаживает на диван, который кажется смутно знакомым. Обивка с вышивкой знакомо трет пальцы. — Теперь ты дома и будешь под моей защитой. Всегда.

Я киваю, протягиваю руку, чтобы подтянуть ближе продолговатую подушку в форме котлеты. Еще один отрывок памяти тела. Я абсолютно точно бывала здесь раньше: я знаю расцветку вазы с сухоцветами до того, как начинаю вглядываться в роспись на белом фарфоре, я помню оттенки деревянной мебели, я помню сколько ступеней на лестнице вверх. Я помню…

— Я привезла чемодан, да? — вдруг озаряет меня. Я так резко поднимаюсь, что от оттока крови мгновенно кружится голова. Морозов отечески подставляет плечо, придерживает, словно несгибаемая свая. — Я ведь приезжала к тебе накануне? Привезла желтый чемодан, сказала, что поживу у тебя немного, потому что…

Он кивает, проблески радости зажигают его взгляд надеждой.

Но это все, что я помню. Нет ни причин, ни следствий — просто крохотный эпизод, который, пусть и не говорит ни о чем конкретном, все же отвечает хотя бы на один вопрос. Я знала, что отец не оставит меня, что он достаточно силен, чтобы тягаться с Ростовым, если бы Кириллу захотелось вернуть меня силой.

Хотя, есть еще один ответ, и он тоже очевиден, несмотря на мои попытки снова спрятать голову в песок.

Счастливая женщина не уходит от мужа к родителям.

Счастливая женщина не делает это тайно.

— Что произошло в тот день? — Я цепляюсь в рубашку Морозова мертвой бульдожьей хваткой. — Не говори мне, что я не должна волноваться, что этот разговор на потом. Я схожу с ума, ничего не зная! Пожалуйста. Если я действительно твоя дочь и я тебе дорога — расскажи мне все, что знаешь. Все, что я рассказывала и что ты сам видел.

Морозов тянет с соседнего пуфика плед, оборачивает им мои плечи и, похлопывая по спине, уговаривает больше не нервничать и беречь себя, потому что Кирилл этого не стоит. Каким-то осколком сознания, на который внезапно попадает солнечный свет, я понимаю, что для этой вражды недостаточно только моих обид. Что между моим отцом и Кириллом стоит еще что-то.

— Что случилось? — слышу позади уже знакомый женский голос.

Это Татьяна — жена моего отца. Почему-то ее голос меня пугает, и я инстинктивно прижимаюсь к Морозову изо всех сил, как будто боюсь, что прямо сейчас меня отругают за чужой проступок.

Женщина останавливается рядом, скрещивает руки на груди и всем видом дает понять, что если ей прямо сейчас во всем не покаются, то она все рано узнает правду, но это будет больно и грубо.

— Мы поговорим об этом позже, — сухо отвечает ей Морозов. — Будь добра, скажи Ольге Ивановне, чтобы приготовила Кате чай, как она любит.

— Я бы хотела знать сейчас, — немного повышая тон, требует женщина.

— А я — хозяин в этом доме, и пока я жив, будет так, как я сказал. Твои желания, пока они не касаются лично тебя, можешь держать при себе.

Я немного выдыхаю, потому что именно так вел бы себя мой отец, если бы он в самом деле у меня был. Так я думала, когда в школе меня задирали мальчишки, и некому было за меня заступиться.

Татьяна выразительно измеряет меня взглядом-линейкой, потом пожимает плечами и уходит. Только после этого я снова могу нормально дышать и делаю это так громко, что мой отец начинает тихонько посмеиваться.

— У Татьяны в самом деле характер — не сахар, но она хорошая женщина и появилась в моей жизни именно в тот момент, когда я был готов разочароваться в людях. Пойдем, нужно найти место, где нас никто не побеспокоит.

Он уводит меня в кабинет, хоть это помещение больше напоминает комнату отдыха: здесь картины, книги, письменные принадлежности, но в углу стоит ретро-проигрыватель для пластинок, и я быстро, повинуясь импульсам, присаживаюсь к стойке с потертыми пластинками, безошибочно выбирая нужную: старый аудио-спектакль «Алиса в Стране чудес». Неверное, нужно спросить разрешения, но я не хочу потерять ни одной секунды, пока в моих руках снова оказывается тонка нить памяти.

Почему здесь я чувствую себя спокойнее?

— Тебе она очень нравилась, — говорит отец. — Говорила, что в детстве слушала такую же.

— Старый проигрыватель у бабушки, — киваю я, почему-то радуясь, словно ребенок и, вслед за диктором начинаю повторять начало спектакля. Слово в слово, с той же интонацией, выдерживая хирургически точные паузы.

Это несправедливо, что я помню пластинку, которая ничего не меняет в моей жизни, но совершенно не помню самое важное.

Отец продолжает стоять рядом, даже когда меня подкашивает очередная волна неуверенности. Он просто подставляет плечо, куда я роняю голову и молча собираюсь с силами для серьезного разговора. Даже не знаю, с чего начать: может быть, сначала все-таки посмотреть, что я привезла в том маленьком желтом чемодане? Или сначала выслушать отца и узнать хоть что-то о своем прошлом?

— Я говорила тебе, что жду ребенка? — озвучиваю первую оформленную мысль, потому что от ответа на этот вопрос зависит многое. Например, знала ли я ребенке. Человеку, рядом с которым мне так спокойно и тепло, я наверняка сказала бы о том, что беременна. Человеку, который по воле судьбы оказался моим единственным живым родственником.

— Что? — тихо и как будто испуганно переспрашивает Морозов. Отодвигает меня на расстояние вытянутых рук, стискивает плечи, пытливо заглядывая в глаза. — Ты уверена? Кто тебе это сказал? Ростов?!

Не очень похоже на голос человека, который только что узнал, что будет дедом — еще один тревожный звоночек, хоть с самого своего пробуждения я ни разу не слышала, чтобы он хорошо отзывался о моем муже.

И, самое главное — отец ничего не знает о ребенке.

Потому что я тоже этого не знала или знала, но скрыла ото всех? Почему?

Я не хочу об этом думать, не хочу пускать в свою голову противную мысль о том, что причиной такого тотального молчания могла быть простая банальность, теперь уже ставшая достоянием общественности: этот ребенок не моего мужа.

— Катя, ты уверена, что ждешь ребенка?! — сквозь оглушающую панику слышу голос Морозова и заставляю себя взять в руки, чтобы сфокусироваться на вопросе. — Если это сказал тот монстр…


— Нет, — я морщусь, давая понять, что он делает мне больно. Отец быстро разжимает пальцы, нервно поправляет плед на моих плечах и, прочесывая пятерней волосы, вопросительно и нетрепливо ждет ответ. — Когда я лежала в больнице, врачи взяли много анализов. Я сама узнала пару дней назад.

Морозов все равно не выглядит довольным ответом.

— Какой срок? — спрашивает, уже немного подавив эмоции.

Почему мне кажется, что это вопрос с подтекстом?

— Шесть недель, — осторожно отвечаю я.

— Еще не поздно, — как будто радуется он.

Я быстро, повинуясь инстинктам самки с еще нерожденным детенышем, отхожу в сторону и выставляю вперед руку, когда Морозов пытается приблизиться. Трясу ладонью и головой, снова испытывая тошноту. Он, наконец, понимает, что лучше остановиться.

— Прости, Катюша, прости, пожалуйста.

Отчаяние красными и белыми пятнами ложится на его лицо. Видно, что он нервничает, злится на себя за несдержанность и наверняка уже раскаивается в сказанном, но я все равно не готова снова пустить его на плот своего почти разрушенного доверия.

Я не помню, что за жизнь у меня была, но чем больше ее узнаю, тем сильнее мне кажется, что в ней я никому не была нужна.





Глава тридцать первая: Катя




Глава тридцать первая: Катя

Мы берем тайм-аут с разговорами, пока домработница не приносит в библиотеку поднос с чашками, заварником и корзинкой домашней выпечки, которую, несмотря на аппетитный аромат, меня все равно не тянет попробовать.

Отец сам разливает чай по чашкам, и я невольно улыбаюсь, потому что аромат мне тоже знаком. Мята. Сочная мята, словно только что сорванная с грядки. Я бросаю себе ломтик лимона и пару кубиков сахара. Только через секунду замечаю, что Морозов следит за моими движениями с каким-то благоговением. Наверное, мое тело в точности повторяет заученный ритуал. Я не помню зачем так делаю, но знаю, что именно так и начинались наши с отцом задушевные разговоры.

— Я не знаю, как много ты уже успела вспомнить, — откашлявшись, начинает Морозов. — И что именно ты бы хотела услышать, потому что, признаюсь честно, я не самый объективный человек, если дело касается Ростова.

— Почему?

— Потому что он с самого начала использовал тебя. Всегда. С первого дня знакомства. И врал тебе обо всем. А потом… когда стало слишком поздно, ты уже просто не смогла бы уйти от него без последствий.

— О чем он врал? — От волнения во рту сухо, и я тороплюсь сделать глоток чая, забыв об осторожности. Горячая жидкость обжигает язык до слез из глаз, но я проглатываю боль, как отрезвляющую пилюлю.

Как бы ни было страшно и больно, я должна взять себя в руки. Не потом, а прямо сейчас, в эту же минуту, потому что только холодная голова и ясный незамутненный взгляд помогут мне выбраться из этого лабиринта. И еще, самое важное.

Даже если это будет жестоко и цинично, и где-то даже параноидально.

Пока моя собственная память скрыта за семью замками, я не должна полагаться на чужие воспоминания. Потому что никогда не смогу быть уверена, что мне говорят правду. А в том, что кто-то лжет, больше нет никаких сомнений. Слишком уж разняться две стороны одной правды.

— О том, что болен, — после небольшой заминки говорит Морозов. — Он не сказал о своем диагнозе, хотя должен был.

— Что с Русланом? — От волнения голос ломается до самой высокой ноты.

Он скоро умрет? Мой Прекрасный принц смертельно болен?!

— Катюша, ну что ты! — Морозов тянется через стол и сжимает в руках мою дрожащую ладонь. Видимо все мои мысли транслируются на лицо в прямом эфире без перерывов на рекламу. — Этот подонок болен, но, поверь, от такого не умирают. Разве что у него вдруг прорастет совесть — и он подохнет от бесконечной лжи, которой тебя пичкал.

— Что с ним? — повторяю свой вопрос.

— У него не в порядке с головой, — зло, не скрывая отвращения, говорит отец. — Он конченный псих. Моральный урод.

Не в порядке с головой?

Пока я пытаюсь понять, что это может значить, в памяти хаотично всплывают образы Кирилла: то он смотрит сквозь меня, то дергается от случайного касания, то внезапно орет, что испытывает тошноту от одной мысли, что мы достаточно близко — и он дышит тем же воздухом, которым только что «стошнило» мои легкие.

Я знаю, что это — не странности. Что это — хлебные крошки, по которым мне нужно было понять, что с моим Прекрасным принцем что-то не так, но я слишком сильно любила его, чтобы широко открыть глаза.

— У него аутичное расстройство, — продолжает Морозов. Зло хмыкает и в последний момент удерживается, чтобы не припечатать ладонью стол. — Я знал, что с ним что-то не так. Даже спрашивал Александра, не нужно ли мальчишке помочь, потому что он какой-то потерянный и все время где-то лечится, что-то восстанавливает. Никто ни хрена не сказал. Это сраное семейство, — Морозов тычет пальцем мне за спину, словно в эту минуту там стоят погибшие родители Кирилла, — не посчитало нужным поставить меня в известность, что мне предстоит вести дела с человеком, который в любой момент может просто слететь с катушек. Что я буду зависим от больной головы морального урода!

— Ты говоришь о моем муже, — пытаюсь усмирить его пыл. — Откуда ты узнал об этом?

Что-то во мне, пусть пока скрытое тенями забвения, но не считает эту новость шоком. Как будто я успела узнать об этом, простить, смириться и пойти дальше. Минуя развод и встречая прощение.

— Ты мне сказала. Когда стало ясно, что у вас уже ничего не склеится. Вскрылась правда о «командировках» Ростова, ты сама пришла ко мне. Плакала целую ночь. Говорила, что понятия не имеешь, как поступить.