Рутинёр

Эпилог:

Правый берег Рейга




«Человек предполагает, а небеса располагают», – говорят простецы, и представители духовного сословия с этим утверждением всецело согласны, ибо неисповедимы пути небесные. Аристократы свято верят в собственную избранность, а многомудрые профессора вещают с кафедр школярам, что человек сам хозяин своей судьбы, но лишь наивные глупцы полагают, будто способны заглянуть за ту непреодолимую грань, которая отделяет настоящее от будущего. Есть только один способ узнать о грядущем – до него дожить.

Вот и я в гордыне своей полагал, будто знаю наперёд, как станут разворачиваться события, но всё пошло совсем не так. Хуже ли, лучше – не важно. Просто не так.



На улице звенели колокола, раздавались крики толпы, били барабаны, завывали волынки и дудки, играли на самой грани слышимости скрипки. Весь честной народ праздновал очередную годовщину Явления силы, а я в сопровождении двух неразговорчивых и хмурых монахов шагал по коридору старинного особняка, уже многие годы занимаемого Кафедрой благочестивых раздумий.

О, да! Один момент из задуманного сбылся со всей возможной точностью – нам без особого труда удалось переправиться на правый берег Рейга, а полученная от кардинала Рогана подорожная избавила от неприятных разбирательств с пограничной стражей, когда лодку перехватила патрульная галера, но вот дальше… Дальше всё пошло наперекосяк, и вот уже я подходил к чёрной двери, сверху донизу изукрашенной серебристыми геометрическими фигурами. В основании большинства из них лежали восьмиконечные звёзды, и такими же узорами оказался выложен мраморный пол кабинета, куда меня сопроводили монахи.

Низшие обитатели запределья не выносили прямых линий и строгих форм, одержимым в помещении с подобным убранством приходилось несладко. Да мне и самому нисколько не хотелось отходить от мягко затворившейся за спиной двери, пусть и совсем по иной причине. Но пересилил себя и двинулся прямиком к широкому рабочему столу, на стене за которым пластинами тусклого серебра был выложен изрядных размеров святой символ. Частично изображение перекрывалось высокой прямой спинкой кресла, а вот человек в нём в отличие от обстановки кабинета отнюдь не выглядел строгим. Невысокий, чуть располневший и с простым незапоминающимся лицом, на котором с нашей последней встречи прибавилось глубоких морщин. Жёстким его не заставляла казаться даже выбритая голова, только глаза… Глаза всё сразу расставляли по своим местам.

Глаза и должность. Никто и ни за какие заслуги не поставил бы во главе Кафедры благочестивых раздумий человека мягкого и нерешительного; не был таковым и епископ Ренард.

– Здравствуйте, папа, – первым нарушил я затянувшееся молчание и обвёл рукой убранство кабинета. – Вот уж не думал, что наша встреча случится в такой обстановке!

– Всё течёт, всё меняется, сынок, – бесстрастно улыбнулся отец. – Кардинал Роган пропал на том берегу, и неизвестно жив ли он вовсе, а его святейшество болен и не покидает своих покоев. – Тут улыбка стала куда искренней, но одновременно и несравненно более жёсткой. – Не всем в Сияющих Чертогах нравится развитие событий, вот и вспомнили обо мне. Знаешь же как говорят: старый конь борозды не испортит.

Всё течёт, всё меняется? Ну уж нет! Как раз всё остаётся по-прежнему. Понтифик слишком многое поставил не на ту карту, и проигрыша ему не простили. Такое не прощают никому, даже наместнику Сияющих Чертогов.

– Рад, что всё налаживается, – сказал я, опустился на жёсткий стул для посетителей, и тут отец понял.

Он знакомо прищурился, выложил перед собой натруженные руки с широченными ладонями, которые ожидаешь увидеть скорее у кмета, нежели у епископа, и негромко произнёс:

– Мне сказали, ты погиб, Рудольф.

– Рудольф погиб, – ответил я. – Предан анафеме, проклят и забыт. Он мёртв и лучше бы ему таковым и оставаться.

Отец тяжко вздохнул и потребовал:

– Рассказывай! – Перехватил мой взгляд и досадливо отмахнулся. – Не дури, Рудольф! Здесь можно говорить свободно!

Я пожал плечами и поведал о последних днях своего брата – Филиппа Олеандра вон Черена, ритуалиста и лиценциата тайных искусств, который в силу юношеского максимализма ставил остроту разума выше врождённых способностей. А ещё он влюбился не в ту девушку.

Профессор Костель был моим наставником, не его. Когда я узнал об истинной цели эксперимента, то не пожелал связываться с запредельем и проявил малодушие – не стал отговаривать остальных или доносить магистрам-надзирающим, просто ушёл. Напился и выговорился брату, с которым обсуждал отдельные детали ритуала и до того. А Филипп… Филипп пришёл в восторг от грандиозности замысла профессора, да ещё та девушка… Как же, дайте небеса памяти, её звали? Не помню, да это и неважно. Главное, что мы подрались, и в итоге я лишился сознания и перстня. А когда очнулся и поспешил за братом, было уже поздно, лишь сам подставился под удар Осиного короля.

– Нас сроду никто не различал кроме вас, отец. Располагая перстнем, выдать себя за Филиппа не составило труда, – подытожил я. – Да и моё эфирное тело оказалось изуродовано настолько, что магистры Вселенской комиссии не сумели отличить истинного от ритуалиста.

– И ты запечатал его ангельской звездой, лишил себя способностей и влез в долги к Канцелярии высшего провидения.

– Долг я вернул с лихвой.

Отец кивнул и потребовал:

– А теперь расскажи то, о чём умолчал.

Он всегда видел нас насквозь, поэтому я не стал юлить и вкратце поведал о своих попытках облегчить участь несчастного братца, вырвав его душу у Осиного короля.

– Ты поставил на кон собственную душу и ради чего?

– Филипп мой брат!

Отец поманил меня к себе двумя пальцами, а стоило только повиноваться, ударил так быстро, что я даже дёрнуться не успел. От крепкой затрещины из глаз посыпались искры, да ещё крепкие пальцы ухватили за ухо и потянули через стол.

– Филипп знал, что профессор намеревается обратиться к запределью? Знал! Но всё равно принял участие в ритуале. Добровольно!

– И что с того?

– Ему закрыта дорога на небеса, глупец! Его душа обречена на вечные мучения в запределье, так скажи – какая разница, демоны станут его терзать, падшие ангелы или тот, кого ты именуешь Осиным королём? Чувство вины затмило твой разум!

Толчок бросил меня обратно на стул, я прикоснулся к припухшему уху и зашипел вроде бы от боли, но на самом деле от стыда за собственную глупость. Папа оказался кругом прав, не в моих силах было помочь брату, я действовал, руководствуясь эмоциями, а не разумом. Всегда полагал, будто подвёл Филиппа, и только сейчас накатило отрезвление и понимание того простого факта, что это он втравил меня в неприятности, а никак не наоборот. Не я украл его жизнь, но он взял без спроса мою. Взял и сломал, как случалось в детстве с игрушками. Папа открыл глаза, снял камень с души и наподдал пинка, наставляя на путь истинный. Вот только было одно «но»…

– Теперь я ничем не лучше Филиппа, и для меня точно так же всё кончено. Я и сам обращался к запределью!


Отец покачал головой, не стал говорить, что мной двигали благие намерения, только невесело усмехнулся.

– Всё кончено и неизменно только для мёртвых, Рудольф. Живые способны изменить свою судьбу. Запереть бы тебя на покаяние в монастыре, но нельзя, никак нельзя. О твоём возвращении на этот берег известно слишком многим. – Он с укором посмотрел на меня и покачал головой. – И, скажи на милость, зачем понадобилось тащить с собой выжженого ритуалиста и девицу, при одном только взгляде на которую руки сами тянутся обвязать верёвкой камень? Как есть – ведьма!

– Это мои друзья, – спокойно ответил я и добавил после недолгой заминки. – Те, кто выжил.

Впрочем, погибшие были ничуть не лучше. Пара предателей-ландскнехтов и малолетняя воровка-сарцианка. Так и не принявший истинную веру Хорхе Кован, да горький пропойца и задира маэстро Салазар, в последние мгновенья своей жизни достигший просветления, а то и святости.

Ха! Мало кто может похвастаться дружбой со святым!

– Не вижу поводов для веселья, – нахмурился отец, заметив скользнувшую по моим губам ухмылку. – Оставаться на этом берегу тебе слишком опасно. Ситуация в Сияющих Чертогах далека от стабильности и, как водится, слишком многие постараются обернуть это обстоятельство в свою пользу.

Я кивнул.

– А какие известия приходят с той стороны? Я собирался в Кальворт.

– На севере Виттена пока спокойно. Вдовствующая императрица оставила столицу и отступила с верными людьми в Лёгенбург, с ней дочери и младший сын.

– Кто её поддерживает?

– Маркграф Риера и большинство владетелей Хомверга и Айверга, а по слухам и Северного Весланда. Гроссмейстер ордена Северной звезды занял выжидательную позицию, думаю, именно его слово и станет решающим. Герцог Лоранийский провозгласил себя императором, но помимо собственных владений под его рукой пока лишь Тольм, Западная Чезия, да центральная часть Виттена. Так же объявил о притязаниях на трон князь Сверин, он женат на старшей дочери Фердинанда. Скорее всего за ним пойдёт дворянство Эйнхофена и Лонского союза. Южному Весланду не до того, оттуда приходят донесения о вторжении армии Майнрихта.

– Лавара?

– Как водится, сначала вырежут имперский гарнизон, а затем передерутся, выясняя, кому быть королём. В итоге к ним пожалует армия нового императора и всё вернётся на круги своя. Так что отправляйся в Кальворт, сын, и не ввязывайся в неприятности.

Я поднялся и неожиданно даже для себя самого спросил:

– Нет никаких признаков, что я одержим?

Отец обошёл стол, зажал жёсткими ладонями мои виски, вгляделся в глаза. Чужая воля толкнулась в голову, пробежалась холодком по затылку, растеклась по эфирному телу, ввернулась в самое нутро. Потом меня отпустили, и пришёл черёд следить за кончиком пальца. Рука пошла в одну сторону, затем в другую, опустилась, поднялась, и отец спросил:

– Откуда взялась мысль об одержимости?

Я поднял левую руку и покрутил обожжённой ладонью.

– У меня сохранилась способности к магии. Не чета прежним и всё же сохранились. Удар князя запределья рассёк эфирное тело надвое, из-за этого и понадобилась ангельская печать, но один понимающий человек сказал, что душа – не червяк, она едина. Якобы после клеймения я должен был полностью лишиться дара.

– Что мы вообще знаем о душе, сынок? Не забивай себе этим голову. Как по мне, ты в полном порядке.

– Мне мерещатся осы. Всякий раз, когда обращаюсь к незримой стихии, они жалят меня. И это… пугает.

Отец вздохнул.

– Нет ни эманаций запределья в твоей душе, ни других признаков одержимости. Полагаю, из-за повреждений эфирного тела ты просто не в состоянии нормально управлять энергией, часть силы выходит из-под контроля, и подсознание непроизвольно воспроизводит травмирующие облики, столь напугавшие тебя в прошлом.

Я негромко рассмеялся, и папа кивнул.

– Всё верно, это идеальный вариант. Есть и другой, не столь… вдохновляющий.

– Моя сила берёт начало в запределье!

– Вздор! Запределье меняет людей, а ты далеко не святой. С прошлой осени произошли бы не только ментальные, но и телесные изменения. А их нет.

– Тогда что?

– Рассечение эфирного тела оборвало энергетические потоки, это делает невозможным нормальное управление внутренней энергией. Ты сравнялся по способностям с ритуалистами, но ты не ритуалист и хватаешь больше, чем можешь удержать. Куда уходят излишки? Не подпитывают ли они Осиного короля? Вдруг тот оказался связан с тобой после столкновения в подвале?

Во рту враз стало сухо, словно в пустыне, и отец ободряюще похлопал меня по плечу.

– Но не думаю, что это действительно так. Князья запределья обладают невероятным могуществом – к чему бы одному из них эти крохи, скажи? И потом – осы. Не ментальное давление, не попытка сломать волю, а призрачные осы, которые больше походят на порождений хтонических глубин запределья.

Я кивнул, признавая резонность этого высказывания, тогда последовало продолжение.

– Полгода в монастырской келье на хлебе и воде в медитациях, молитвах и благочестивых раздумьях помогли бы достичь просветления, но у тебя нет этих шести месяцев. Не на этом берегу реки. Отправляйся в Кальворт и попробуй разобраться в себе, Рудольф.

– Рудольф мёртв, папа. Меня зовут Филипп. И благодарю за совет, непременно так и поступлю, – сказал я, обнял отца на прощание и направился к двери, а только потянулся к ручке, меня нагнал короткий смешок.

– Хорошо, что девчонка истинная. Не испортит породу.

– И в самом деле, – усмехнулся я, и в сопровождении всё той же парочки неразговорчивых монахов вернулся в выделенную нам комнату.

Уве лежал на кровати и перекатывал по ладони Око святого Рихора; целебные отвары нагоняли на школяра сонливость, но при моём появлении он встрепенулся и спросил.

– Ну как?