Право первой ночи
Часть 18 из 37 Информация о книге
Взявшись снова за чай, осторожно спросила: — А ты спал этой ночью? — Относительно, — ушел от ответа Кондор. — Ты все поняла, по поводу твоего статуса? Отрицательно покачала головой. — Ты — моя леди, они прислуга, ты приказываешь — они подчиняются. Я приказал миссис Этвуд перешить все платья, в случае каких-либо иных конфликтов интересов, она будет уволена. Миссис Этвуд, заставившая все окружающие деревни плясать под ее дудку, будет уволена? Верилось с трудом. С огромным трудом. Но, мне было до глубины души приятно, что лорд позаботился обо мне. *** После завтрака лорд Кондор покинул замок, оставляя меня в нормальном платье и самом благостном расположении духа, по причине того что… вся библиотека была моя! Вся! Огромная! И в ней же я написала ответ маменьке: «Дорогая матушка, библиотека роскошна, лорд благороден, а миссис Этвуд я теперь могу уволить». И отправив письмо с горничной, я оглядела свои сокровища. Сокровищ было много! Бесконечно много. Высокие стеллажи, уходящие под самый потолок, тысячи книг, способных унести меня в разные миры, времена, эпохи и… абсолютное отсутствие желания все это читать. Я любила книги, я безумно любила книги, но сейчас, сидя в кресле и окидывая взглядом все это богатство, я вспоминала руку лорда Хеймсворда Рэймонда Кондора. Ужасную искалеченную ладонь, и боль, которую она явственно причиняет. И поднявшись с кресла, я оправила свое серое практичное и неприметное платье, и пошла между стеллажами, не глядя на манящие легендами и приключениями издания, и ища справочники по лекарственным травам. Повреждения лорда Хеймсворда были ужасны, но у меня четверо братьев, мне доводилось видеть и худшие раны, однако матушка и бабушки неизменно вылечивали их так, что не оставалось и шрамов. И как лечить травами я знала, в Вэлланде каждая девочка с десяти лет изучала и лечебные травы, и способы их применения, потому как места у нас суровые, мужчины еще суровее, а потому в запале могут и медведю в морду дать, и волка ногой пнуть, и вообще не берегут себя. И когда в деревне живешь, о том, что ненормально это, неосмотрительно, даже не думаешь, но в Эдинском коллеже я изучила такие понятия как бравада, травмы по неосторожности и переоценка личных возможностей. Увы, когда я попыталась донести свое осознание до братьев, они на меня дружно плюнули, и к ночи, а дело было зимой, приволокли домой целого медведя. Герои! До конца каникул только и делала, что меняла им повязки, стирала бинты, сушила, гладила, снова накладывала и так почти месяц! Зато в сарае у нас жил медведь, взрослый, огромный, на которого вся деревня приходила смотреть, и которого мы с мамой из жалости сначала подкармливали, действительно жаль было медведя, братья его из берлоги посреди зимы выкурили, а потом мы же с мамой его и отпустили по весне. Медведь за зиму почти ручной стал, но признавал только меня и маму, на остальных кидался готовый рвать и кусать, он был жутко свирепый, но жалость к несчастному зверю оказалась свирепее, и мы его вывели ночью, в обход собак, так чтобы не разбудить «героев». Героев и не разбудили, но когда довели черного мишку до леса, отец подошел неслышно, мне плед на плечи накинул, маме свою куртку отдал, а в руках у него был арбалет с особо тяжелой, раскрывающейся тремя остриями при попадании стрелой. — Если еще раз… Если еще хоть один раз! — прошипел тогда отец. Мы с мамой все сразу поняли. Даже слова поперек не сказали. Утром печальные «герои» узнали, что медведь каким-то образом порвал цепь и сбежал. Мы приунывшим братьям искренне посочувствовали, и попросили больше никогда зверей из лесу домой не приводить, как минимум волков и медведей. Братья попытались возразить, но папиного взгляда хватило, чтобы заткнулись все, мигом. А медведь, которого мы с мамой назвали Ульригом, два года спустя отца спас. Отбил у стаи пришлых оголодавших лютой зимой волков, а потом раненного папу домой приволок, отец уже без сознания был, крови потерял много. Меня тогда в деревне не было, мама рассказала и это, и то, как долго отца лечила, и травами и… наговорами. И вот наговоры меня сейчас и интересовали. Потому что руку лорда Кондора одними травами не вылечить, я это понимала. Тут магия нужна, но ее у меня нет, как впрочем и ни у кого в Вэлланде, наши мужчины сильны и отважны, наши женщины мудры и учены, но магов у нас нет, нет и ведьм. Зато друиды имеются. И в ту зиму, когда отец едва не погиб, мама к друидам ездила. Но так просто к ним не пройдешь, и так легко не отыщешь. Нужно соблюсти три условия — ищущей должна быть исключительно женщина и мать, иным вход в тайные места был закрыт, а матери, они те, кто детей впускал в этот мир, поэтому и вход в друидские храмы отыскать могли. Второе условие — истинная нужда. У друидов бесполезно просить денег, удачи, успеха или исполнения мечты, те, кто идет к ним с такими желаниями, заплутают в трех соснах, но ни один каменный храм не найдут, потому как друиды могли помогали лишь в одном случае — когда более никто помочь не мог. И третье условие — жертва. Какая? Не знаю. Никто не знает. Каждая женщина, что приходит к друидам приносит свою жертву, и не говорит о ней. Однако от матери к дочери переходят заговоры. Большинство из них звучат как колыбельные, колыбельными и становятся, потому как безвредны заговоры, рассказанные лишь детям до пяти лет. Почему так и от чего, я не знала совершенно, но в Эдинском колледже нас, деревенских, училось много, а потому тема друидских заговоров поднималась не раз, но столичные учителя ни поведать что-либо, ни пролить свет по поводу самих друидов не могли. Они не знали. Есть что-то, что жители городов утрачивают безвозвратно — традиции, поверья, умение ощущать ту тонкую грань мирного сосуществования с природой, которую учишься не пересекать с раннего детства. А еще четкое осознание того, что природа лечит, помогает, направляет, поддерживает… стоит только стать чуть внимательнее, и ты увидишь траву, которую едят больные волки, ягоды — которые никогда не попробует ни одна птица, потому что те ядовиты, листья, на которые ложатся олени и косули, подраненные хищниками. Стоит только стать чуточку внимательнее… Я протянула руку, касаясь книжных переплетов, и шла, шла, шла… пока вдруг не ощутила пыль на кончиках пальцев. Остановилась, вернулась на шаг, и присмотрелась к книгам. И поняла, что все те, мимо которых проходила я, находились в идеальном состоянии — ни пылинки, ни паутинки. На этих же пыль присутствовала, в небольшом количестве, но все же имелась. Открылась дверь, я услышала перестук каблуков, а затем и сказанное разъяренно-манерным: — Леди Аританна, обед подан. Судя по тону, которым это было сказано, миссис Этвуд действительно была взбешена ситуацией и тем, что ничего не может с этим поделать… разве что пожаловаться моей матушке, других союзников у нее точно не было. — Миссис Этвуд, — я вновь обратила все свое внимание на книги, — вы сказали, что большинство изданий лорд Хеймсворд привез с собой, а эти книги, насколько я понимаю, принадлежат лорду Гордону? Миссис ответила не сразу. Величественно и надменно она подошла ко мне, смерила взглядом свысока сначала меня, затем полки с книгами, и сухо ответила: — Нет, свои книги лорд Гордон перевез в свой новый дом. Эти от прошлых владельцев. Вероятно — магические. Она обвела рукой остальные полки и пояснила: — Лорд Хеймсворд заботится о своей библиотеке, поэтому на все книги наложены как минимум два заклинания — от пыли, и от повреждения временем. Но эти, — она посмотрела на старинные издания в серых поблекших от времени переплетах так, словно они, как и я, были тут незваными гостями, — магии лорда Хеймсворда не поддаются. Раз в неделю с них стирают пыль. Смею напомнить, обед подан, леди Аританна. — Я услышала, — ответила ей, и вновь уделила все свое внимание книгам. К сожалению, как ни пыталась, я не могла вспомнить, кто был владельцем замка до лорда Гордона, понадеялась, что знает об этом миссис Этвуд. Но услышала в ответ лишь поднадоевшее «обед подан» и «данная информация не подлежит распространению». Выяснив, что лорда Хеймсворда в замке нет, и неизвестно, когда он появится, я сообщила что подожду его, а до тех пор прошу меня не беспокоить. Меня не беспокоили, но уходя грохнули дверью с такой силой, что я вполне резонно начала опасаться за сохранность дверей из моренного дуба. Дуба… Вдруг видением из прошлого, накатило воспоминание — ярко горит огонь в очаге, я надсадно кашляю, а мама, меняя мокрую повязку на моей голове, тихо шепчет: «Дуб за стеной, дуб лесной, поделись своей силой со мной. Как под ветром не гнешься, так и Арити вовек гордо стоять, все удары судьбы легко принимать. Дуб за стеной, дуб лесной, поделись своей силой со мной. Как тянешься к свету и солнцу, так и ручкам Арити добром сиять, тепло людских сердец принимать. Дуб за стеной, дуб лесной, поделись своей силой со мной. Ты наполняешься силой земли, ту же силу Арити подари, чтобы в буре смогла выстоять, чтобы хвори могла побеждать.