Последняя ставка

Крейн открутил крышку пластиковой бутылки и полил лезвие спиртом с обеих сторон. От жидкости резко и сильно пахло; она холодила ему бедро, куда полилась выплеснутая щедрой рукой струйка, сразу же впитавшаяся в ткань джинсов. Он задрожал, сердце холодно трепетало в пустой груди.

Ему приходилось вновь и вновь напоминать себе, что он за последние восемнадцать часов сотню раз обдумал ситуацию и не смог найти ни одного иного способа выкарабкаться из нее.

Правой рукой он держал нож рукояткой вверх над левым бедром, острие покалывало сквозь брюки кожу в дюйме или двух от того места, где, как он знал, проходила бедренная кость. Раскрытая левая рука ладонью вниз висела над головкой рукояти; оставалось набраться смелости.

Он трудно, неровно дышал, а через несколько секунд его нос уловил новые глубокие и сладковатые нотки в резком запахе спирта. Он отвел взгляд от ножа…



…И уставился на открытую бутылку виски «Лафройг», стоявшую на ковре, и наполненный до половины старомодный стакан рядом с нею. Когда он всего три-четыре минуты назад пробирался сюда на четвереньках, ничего этого здесь, определенно, не было.

– Скотт, – донесся из тени за бутылкой негромкий голос Сьюзен. Он поднял голову и подумал, что вроде бы видит ее. Рассеянный неровный свет образовывал на ее одежде нечто вроде маскировочного узора, лицо было отвернуто, но он явственно видел ниспадающие прямые черные волосы, и контуры плеча и ноги.

– Не надо, Скотт, – сказала она. – Зачем мучить себя, когда ты можешь выпить и обрести меня?

На лице Скотта густо выступил холодный пот.

– Ты то, что думаю? – спросил он напряженным голосом. – Выпить… Белая горячка? Неужели я сам принес эту бутылку? И сейчас разговариваю сам с собой?

– Скотт, она не стоит этого, выпей и позволь мне…

Нет, думал он, это не галлюцинация. Арки дважды видел это – явление? создание? – не далее, как вчера.

– Пойдем в спальню. Возьми с собой бутылку.

Он улавливал хитиновое похрустывание, сопровождавшее изменение позы призрачной фигуры в углу. Интересно, она направится в спальню или к нему?

Это не Сьюзен, тревожно напомнил он себе. Сьюзен мертва. Это явление не имеет никакого отношения к Сьюзен, или почти никакого. В крайнем случае, это какая-то психическая окаменелость, оставшаяся от нее, в ее образе, с фрагментами ее воспоминаний, но сделанная из чего-то другого.

Оно двинулось к нему. Отсветы из окна поднимались вверх по приближавшейся фигуре – изящные щиколотки, бедра, грудь. Через мгновение он увидел лицо – лицо своей покойной жены.

И, как будто захлопывая дверь перед чем-то ужасным, он со всей силы ударил ладонью по торцу рукояти поставленного вертикально ножа.



Воздух с присвистом прорвался сквозь его стиснутые зубы, и в комнате словно раскатилось звонкое эхо от резкого приглушенного визга. Боль в пропоротой ноге была обжигающе черной, но он ощутил леденящий холод, а кровь хлынула так сильно, что намочила рукоятку, торчавшую из ноги, и его неловкие пальцы соскальзывали с мокрого горячего дерева. В конце концов ему все же удалось ухватиться как следует и потянуть, но мышцы бедра, похоже, свело спазмом; лишь напрягая все силы, он смог вытащить нож, и его даже затошнило от ощущения того, как глубоко в ноге острие, выползая, продолжает разрезать его плоть.

Прищурившись, он осмотрел полутемную комнату. Создание, пытавшееся изображать Сьюзен, исчезло.

Отяжелевшими неловкими руками он наложил повязку поверх разрезанной и промокшей от крови штанины – надо было сначала штаны снять, подумал он, ощущая головокружение, а потом взял бинт и как мог туго намотал его поверх повязки.

Сердце, отчаянно колотившееся перед тем, как он нанес себе рану, теперь билось вроде бы медленнее, но с металлическим звяканьем, словно дряхлый старик метал подковы на гвоздь. Крейн подумал, что обоняет поднятую его движениями сухую пыль.

«Шок, – сказал он себе. – Ляг на пол, подними ногу на диван, чтобы рана оказалась выше сердца.

Постарайся расслабить грудную клетку, насколько можно, чтобы дышать глубоко и медленно.

Ну, и сжимай ногу как можно туже».

Включился было мотор холодильника, но уже через минуту щелкнул и стих. С Мейн-стрит долетел вой сирены, и Крейн прислушался к нему, вяло надеясь, что машина остановится где-нибудь поблизости. Нет, проехала мимо.

Ну же, думал он, звони!

Кровь сочилась из-под повязки, стекала вниз по бедру и промочила джинсы на заду. Ковер безвозвратно испорчен, подумал он. Сьюзен будет…

Прекрати.

Он посмотрел на виски в стакане. Он явственно обонял дымный манящий аромат его, ее…

Прекрати.



Звон телефона вырвал его из полудремы. Долго ли он звонил? Крейн потянулся к аппарату и умудрился выронить трубку.

– Подожди! – прохрипел он, пытаясь взяться за трубку липкими от крови руками. – Подожди, не бросай трубку!

В конце концов ему удалось обхватить трубку пальцами одной руки, подтащить к себе по мокрому ковру и поднести неподъемную тяжесть к уху.

– Алло…

Он услышал женский голос.

– Скотт! Что случилось? С тобой все в порядке? Что случилось? Если ты не ответишь, я сейчас же вызову к тебе «Скорую»!


– Диана, – произнес он. Глубоко вздохнул и заставил себя думать. – Ты дома?

– Нет. Оззи взял с меня слово… впрочем, это неважно.

– Отлично, – сказал он, перебивая ее. – Выслушай меня, только не бросай трубку. Мне не нужна «Скорая». Боже… только дай мне минуту и не вешай трубку.

– У тебя ужасный голос! Не дам я тебе минуты – немедленно скажи мне, что с твоей ногой!

– Я порезался…

– Сильно? Быстро отвечай!

– Полагаю, что не сильно. Я сделал это стерилизованным ножом и позаботился о том, чтобы ударить в стороне от большой артерии…

– Ты сделал это нарочно? – В ее голосе звучали одновременно и облегчение, и сильный гнев. – Я была на работе и свалилась прямо на пол! Менеджеру пришлось закрыть мою смену и попросить, чтобы меня отвезли домой! Теперь у меня недоработка, а больничный мне не оплатят, потому что я еще не проработала год! Что это было? Покер на ампутацию?

Он тяжело вздохнул.

– Мне понадобилось срочно связаться с тобой.

Она словно закашлялась негромко, и тут же вновь взвилась:

– Тебе – что? Ты, наверно, спятил, я не могу…

– Проклятье, да выслушай же ты меня! – повысил голос Скотт. – Мне нужно выбираться отсюда, и, скорее всего, у меня не будет возможности еще раз добраться до этого телефона. Тебя и Оззи – и меня… кто-то хочет убить нас, и у них есть возможность отыскать тебя и его, как они отыскали меня. Оззи жив?

Она ненадолго замолчала. Потом сказала:

– Да.

– Мне нужно поговорить с ним. Это связано с игрой, в которой я участвовал, на озере Мид в шестьдесят девятом. Оззи, конечно же, знает…

– Боже, прошло больше минуты. Я убегаю… оставайся у телефона… я ненормальная, но я перезвоню тебе из другого автомата.

Он ухитрился аккуратно положить трубку на рычаг. Потом просто лег на пол и сосредоточился на дыхании. К счастью, в комнате было тепло. В ноге, под ровным жаром боли, ощущалось глубинное дергающее жжение.

Телефон зазвонил, и он схватил трубку.

– Да!

– Оззи взял с меня слово, что я не стану говорить с тобой по телефонам, которые можно проследить, особенно сейчас, через двадцать лет. Говори.

– Те же люди, которые убили твою мать, хотят убить тебя. И меня, и Оззи. Не знаю почему. Оззи должен знать, иначе не расстался бы со мною. Чтобы спасти нас всех, мне необходимо поговорить с ним.

Она шумно выдохнула.

– Ты обречен, Скотт, – сказала она, и ему почудились слезы в ее голосе. – Если, конечно, ты и вправду Скотт. Какой подарок я сделала на твой день рождения в шестьдесят восьмом году?

– Мой портрет пастелью.

– Черт! – она всхлипнула. – Что бы тебе и впрямь не пропасть? Нет, неправда. Скотти, я люблю тебя. Пока.

В трубке щелкнуло, наступила тишина, а потом послышались гудки отбоя. Скотт аккуратно положил трубку на рычаг, потом сел и некоторое время смотрел на телефон.

В нем созрела горькая уверенность, что теперь он может хоть другую ногу себе пропороть, хоть живот разрезать – она больше не позвонит.

Слезы жалости к себе смешивались на его лице с потом и соляным раствором.

«Сорокасемилетний одноглазый калека, – подумал он. И рассмеялся сквозь слезы. – С чего ты взял, что способен помочь кому-нибудь? Ей хватает ума, чтобы сказать доброе слово и распрощаться навсегда. И любой поступил бы так же. Любой реальный человек».

Кровь из раны вроде бы текла уже не так сильно, хотя ногу дёргало болью, а часть ковра, на которой он лежал, разбухла и стала скользкой от сворачивающейся крови.

В конце концов он протянул руку и взял стакан с виски.

Несколько минут он просто лежал и вдыхал пьянящие испарения. Если ему суждено выпить его, значит, так тому и быть, и спешить некуда. Что бы ни ждало его в спальне, может еще подождать. Ему, наверно в любом случае стоит как следует напиться, чтобы оказаться обманутым. Добиться… усыпить неверие.

– «Людской любви ты должен быть достоин», – прошептал он строки из томпсоновского «Гончего пса небес», одного из любимых стихотворений Сьюзен. – «Чем заслужить любовь ты мог – Из глины ты презреннейший комок?». – Он снова расхохотался, словно кашлял, и глубоко вдохнул дымные испарения. «Ничтожный, можешь полюбить кого, кроме Меня лишь одного?[9]» – Слова в стихотворении принадлежали христианскому Богу, но Крейн предполагал, что все боги связаны друг с другом.

Он уставился в стакан.

Телефон зазвонил, но он не пошевелился. Раздался второй звонок, и тогда он резко дернул головой и вылил напиток на свою повязку. Зашипел от всплеска боли и схватил трубку.

– А-ах… Это ты?