Последняя из единорогов

Гарпия издала низкий, счастливый звук, от которого колени чародея словно расплавились. Но единорог повторила: «Иди со мной», – и они вместе покинули «Полночный балаган». Луна сгинула, однако для чародея луной была единорог, холодная, белая и очень старая, освещавшая ему путь к спасению или к сумасшествию. Он шел за ней, не оглядываясь, даже когда до слуха его доносились ужасный скребет и скольжение тяжких лап, буханье бронзовых крыльев, сразу прервавшийся вопль Руха.

– Он побежал, – сказала единорог. – А от бессмертных существ бегать не следует. Это лишь привлекает их внимание.

Голос ее был мягок, но лишен какой-либо жалости.

– Иди медленно, притворяйся, что думаешь о своем. Пой песню, читай стихи, показывай фокусы, но иди медленно, и она не увяжется за тобой. Очень медленно, чародей.

Они вместе шли сквозь ночь, шаг за шагом, высокий мужчина в черном и белый рогатый зверь. Чародей держался к свету единорога так близко, как смел, ибо вне этого света пошевеливались голодные призраки, тени звуков, которые издавала гарпия, разрушая то немногое, что можно было разрушить в «Полночном балагане». Но и еще один звук долго следовал за ними и после того, как замерли эти, следовал до утра на незнакомой дороге – тонкий, сухой звук паучиного плача.





IV


Чародей плакал как малое дитя и долгое время сказать ничего не мог. «Бедная старуха», – в конце концов прошептал он. Единорог молчала, Шмендрик поднял лицо и посмотрел на нее, словно не узнавая. Пошел серый утренний дождь, в котором она светилась словно дельфин.

– Нет, – сказала она, отвечая на его взгляд, – я не знаю сожалений.

Он молчал, скорчившись под дождем у дороги, обтягивая свое тело промокшим плащом, пока не стал походить на сломанный черный зонт. Единорог ждала, чувствуя, как дни ее жизни опадают вокруг вместе с каплями дождя.

– Я знаю печаль, – мягко прибавила она, – но это другое.

Когда Шмендрик снова взглянул на нее, ему удалось собрать свое лицо в одно целое, хотя оно все еще пыталось улепетнуть от него.

– Куда ты пойдешь теперь? – спросил он. – Куда шла, когда старуха схватила тебя?

– Я искала мой народ, – ответила единорог. – Ты не видел их, чародей? Они дики и белы, как море, подобно мне.

Шмендрик серьезно покачал головой:

– Я ни разу не видел кого-нибудь подобного тебе, во всяком случае наяву. В пору моего детства считалось, что некоторые из них еще живы, однако я знал лишь одного человека, который когда-либо видел единорога. Они наверняка исчезли, леди, все, кроме тебя. Шагая, ты создаешь эхо там, где они обитали когда-то.

– Нет, – сказала она, – потому что их видели и другие.

Известие, что хотя бы в недавнем детстве чародея единороги еще существовали, порадовало ее. И она продолжала:

– Мотылек рассказал мне о Красном Быке, а ведьма о короле Хаггарде. Я иду к ним, чтобы узнать то, что знают они. Можешь ты рассказать мне, где живет король Хаггард?

Лицо чародея почти уже и сбежало, но Шмендрик поймал его и заулыбался, очень медленно, так, точно рот его стал железным. Спустя некоторое время он сумел придать губам должную форму, но улыбка его так и осталась железной.

– Я могу прочитать тебе стишок, – сказал он.

Где склоны голы, как ножи,

Где не цветет ни жердь, ни жизнь,

Где кислым пивом дух разит,

Там Хаггард надо всем царит.





– Стало быть, я узнаю эту землю, когда увижу ее, – сказала единорог, думая, что Шмендрик посмеивается над ней. – А стихов о Красном Быке ты не знаешь?

– Их нет, – ответил Шмендрик. Он поднялся на ноги, бледный, улыбающийся и сказал: – О короле Хаггарде я знаю лишь то, что слышал. Он старик, скаредный, как поздний ноябрь, и правит бесплодной страной у моря. Некоторые говорят, что когда-то она была зеленой и ласковой, но пришел Хаггард, коснулся ее, и она иссохла. У крестьян есть присловье – увидев поле, пожранное пожаром или саранчой, или разоренное ветром, они говорят о нем: «Захирело, как сердце Хаггарда». Уверяют также, что в его замке нет ни света, ни огня, что он посылает своих солдат воровать кур, простыни и пироги с подоконников. А еще рассказывают, что в последний раз король Хаггард смеялся…

Единорог притопнула. Шмендрик продолжил:

– Что же до Красного Быка, о нем я знаю меньше, чем слышал, потому что слышал я множество историй и каждая спорила с остальными. Бык реален, Бык – это призрак, Бык – это сам Хаггард после захода солнца. Бык жил в той земле до Хаггарда, или пришел с ним, или пришел к нему. Бык защищает его от набегов и бунтов, позволяя ему не тратиться на вооружение своих ратников. Бык держит Хаггарда узником в его собственном замке. Это дьявол, которому Хаггард продал душу. Это существо, ради обладания которым Хаггард душу и продал. Бык принадлежит Хаггарду. Хаггард принадлежит Быку.

Дрожь уверенности прошла по телу единорога, расходясь из его сердцевины, как круги по воде. В разуме ее снова запищал мотылек: «Давным-давно они прошли всеми дорогами, и Красный Бык гнал их перед собой, затаптывая следы». Она увидела белые очертания, несомые воющим ветром, и подрагиванье желтых рогов.

– Я отправлюсь туда, – сказала она. – Но сначала я должна одарить тебя, потому что ты вернул мне свободу. Что ты хотел бы получить от меня, прежде чем я уйду?

Продолговатые глаза Шмендрика блеснули, точно листья под солнцем.

– Возьми меня с собой.

Она невозмутимо отступила от него, пританцовывая, и ничего не ответила. Чародей сказал:


– Я могу пригодиться тебе. Я знаю дорогу в страну Хаггарда, знаю языки живущих на этом пути народов.

Казалось, единорог готова была вот-вот исчезнуть в липком тумане, и Шмендрик заторопился.

– А кроме того, ни одному скитальцу и даже единорогу общество чародея еще не приносило вреда. Вспомни рассказ о великом волшебнике Никосе. Однажды он увидел в лесу единорога, который спал, положив голову на колени хихикавшей девицы, а между тем трое охотников подбирались к нему с натянутыми луками, чтобы завладеть его рогом. Только миг был у Никоса, чтобы им помешать. Словом и взмахом руки он обратил единорога в красивого молодого человека, и тот проснулся, увидел разинувших в изумлении рты лучников и бросился к ним, и всех поубивал. Меч у него был перекрученный, сходивший на конус, тела же убитых он потоптал немного ногами.

– А девица? – спросила единорог. – Девицу он тоже убил?

– Нет, он женился на ней. Сказал, что она – всего лишь бессмысленное дитя, поругавшееся с родными, и все, что ей нужно, – это хороший мужчина. Каковым он и был – и тогда, и всегда, ибо даже Никос не смог вернуть ему прежний облик. Умер он в старости и почете – объевшись, уверяют некоторые, фиалками, – фиалок ему всегда было мало. Детей не имел.

Рассказ этот сыскал себе постоянное место где-то в дыхании единорога.

– Чародей не только не оказал ему услугу, но причинил великое зло, – негромко сказала она. – Как было бы ужасно, если бы весь мой народ благонамеренные волшебники обратили в людей – изгнанных из привычного мира, запертых в горящих домах. Я предпочла бы скорее, чтобы их всех убил Красный Бык.

– Там, куда ты направляешься, – ответил Шмендрик, – лишь немногие будут желать тебе что-либо кроме зла, а сердце друга – сколько бы ни был он глуп – может в один прекрасный день стать для тебя нужнее воды. Возьми меня с собой ради веселья, везенья, ради неведомого. Возьми меня с собой.

Пока он говорил, дождь стих, небо начало проясняться, и мокрая трава засветилась, как нутро морской раковины. Единорог смотрела в сторону, отыскивая в мутном роении королей одного короля, и в снежном сверкании замков и чертогов тот, что возведен на плечах Быка.

– Никто еще не странствовал со мной, – сказала она, – но, впрочем, никто еще и в клетку не сажал, и не принимал за белую кобылу, и не прятал под моим же обличьем. Похоже, что многое вознамерилось случиться со мной впервые, и твое общество наверняка будет и не самым странным из этого, и не последним. А потому ты можешь, коли желаешь, пойти со мной, хоть я и предпочла бы услышать от тебя просьбу о другой награде.

Шмендрик грустно улыбнулся.

– Я думал о ней. – Он взглянул на свои пальцы, и единорог увидела оставленные на них укусами прутьев полумесяцы. – Но настоящее мое желание ты никогда исполнить не сможешь.

«Вот оно, – подумала единорог, – ощущение первого паучьего прикосновения печали под кожей. Вот что значит путешествовать со смертным – и так будет всегда».

– Нет, – ответила она, – я не могу обратить тебя в того, кем ты не рожден. Не более, чем могла бы ведьма. Я не могу превратить тебя в настоящего чародея.

– Я так не думаю, – сказал Шмендрик. – Ну да ничего. Пусть это тебя не тревожит.

– А меня это и не тревожит, – сказала единорог.



В первый день их странствия сизоворонок пролетел совсем низко над ними, сказал: «Ну, чтоб меня неоперившимся в парнике заперли» – и прямиком понесся домой, рассказать обо всем супруге.

Супруга сидела в гнезде и скучным голосом пела их птенчикам:

Мошек и вошек, жуков и стрекоз,

Слизня из кущей и червя из роз,

Шмеля, улитку – причем не одну,

Всех я, детишки, для вас отрыгну.

Баюшки-бай, сколько хитрых хлопот,

И не такое уж счастье – полет.





– А я сегодня единорога видел, – сказал, едва опустившись на ветку, сизоворонок.

– Чего ты, как я замечаю, не видел, так это нашего ужина, – холодно ответила супруга. – Терпеть не могу мужчин, которые треплются на пустой желудок.

– Единорога, малышка! – Сизоворонок отбросил напускную небрежность и заскакал по ветке вверх-вниз. – Я не видал ни одного со времени…

– Ты никогда ни одного не видал, – сказала она. – Это же я, ты не забыл? Уж я-то знаю, что ты в своей жизни видал, а чего нет.

Сизоворонок оставил ее слова без внимания.

– С ней шел один такой странный, весь в черном, – затарахтел он. – Собираются Кошачью гору перевалить. Уж не в страну ли Хаггарда они направляются. – Он склонил голову под артистичным углом, который и завоевал когда-то сердце его супруги. – Представляешь картину, – восторженно заливался он, – садится старый Хаггард завтракать, а к нему в гости единорог пожаловал, нахальный, как я не знаю кто, тук-тук-тук в его дрянную дверь. Да я бы все отдал, чтобы посмотреть…

– Надеюсь, вы двое не весь день потратили, любуясь на единорогов, – прервала его, щелкнув клювом, супруга. – Сколько я понимаю, она, во всяком случае, считается большой затейницей по части организации досуга.

И супруга пошла на него, ощетинив перья на шее.

– Лапочка, да я с ней даже не виделся… – начал сизоворонок, и супруга знала, что не виделся, попросту не посмел бы, но все равно дала ему клювом по башке. Она была женщиной, прекрасно умевшей использовать мелкие моральные преимущества.