Покорители крыш

В чашке оказался горячий шоколад — густой и липкий, прямо как Чарльз делал дома. В детстве она называла его «особенным какао». Чтобы добиться этой удивительной густоты, надо было потратить полчаса. Софи почувствовала себя виноватой.

— Не знаю, — ответил Чарльз. — Это ты мне скажи. — Он сел на край ее постели. — Я пришел вчера в одиннадцать, но тебя не было.

— Разве?

— Не хочу показаться старым ворчуном, дорогая моя, но я уж решил, что тебя похитили. Я решил, что ты… Не знаю. — Он не улыбался, а его глаза не светились добротой. — Где ты была?

— Я не могу тебе сказать. — Она схватила его за запястье. — Мне очень жаль. Я бы сказала, но это не только мой секрет.

— Софи, ты хочешь сказать, что…

— Я точно знаю, меня никто не видел. Клянусь! Я не выходила на улицу, пока не стало темно. И прятала волосы.

— Почему ты хотя бы не сказала, что пойдешь куда-то?

— Я не могла. Я решила, что ты мне не позволишь.

Чарльз взял у нее чашку, сделал глоток и вернул обратно — совершенно молча. Его брови поднялись так высоко, что залезли почти на макушку.

— Ты бы мне запретил? — спросила Софи.

— Нет.

— Ох! — Софи стало ужасно стыдно.

— По крайней мере, я на это надеюсь, — поправился Чарльз и сделал еще один глоток из ее чашки. — Но мог бы и запретить. Я, вообще-то, не знаю. Любовь непредсказуема.

Любовь непредсказуема, подумала Софи. Она колебалась.

— Чарльз? — наконец сказала она. — Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

Софи пыталась подобрать слова. Чтобы выиграть время, она выпила остатки шоколада и провела пальцем по дну чашки.

— Я просто подумала… Если она жива — а я уверена, что она жива, — почему же она за мной не пришла?

— Но ей могли сказать, что ты погибла, Софи. Раз мы не смогли получить список выживших, не смогла и она. В больницы ты не попадала. Во Франции никто о тебе не знал.

— Я понимаю. Я все понимаю. Но… они сказали мне, что она мертва, и я им не поверила. Почему же она поверила? Почему перестала искать?

— Дорогая моя, потому что она взрослая.

Софи спряталась за волосами. Щеки ее пылали от негодования.

— Это ничего не объясняет.

— Еще как объясняет, дорогая. Взрослые верят только скучным и жутким вещам.

— Это очень глупо с их стороны, — сказала Софи.

— Печально, дитя мое, но не глупо. Сложно верить в необычайное. Это твой талант, Софи. Не потеряй его.





26





Той ночью, прежде чем вылезти на крышу, Софи оставила Чарльзу записку на своей подушке. Там говорилось, что она ушла в полицейское управление (но не говорилось, что ушла она по небу) и что вернется к рассвету. Затем она натянула брюки и потрепанный серый джемпер Сафи. Сунув в карман огарок свечи, она размяла пальцы и вылезла в ночь.

Маттео ждал ее на крыше, переминаясь с ноги на ногу. Софи его ожидала, но возле трубы сидели также Анастасия, Сафи и Жерар, которые передавали друг другу кулек с изюмом. Сафи и Анастасия надели черные джемперы и серые брюки. Их лица на этом фоне казались серебристо-белыми. Софи совсем забыла, как они красивы. И удивилась снова.

Заметив выражение ее лица, Жерар рассмеялся.

— Знаю! Mon Dieu, non? Но к этому привыкаешь.

— Мы будем вас караулить, — сказала Анастасия. — У Жерара слух как у кролика. Он услышит, если кто-то будет на подходе. А еще мы принесли еды.

Она высыпала дюжину изюминок на ладонь Софи. Их сладость согрела Софи, и она повернулась к Маттео.


— Можно я пойду первой?

— Non, — ответил Маттео.

— Пожалуйста. Я так хочу.

Ей очень хотелось сделать все правильно, но объяснить этого Софи не могла. Казалось, она подобралась совсем близко к цели. Она трепетала при всякой мысли о маме.

— Ты знаешь, как взломать оконную задвижку?

— Нет.

— Тогда первым пойду я.

Маттео на метр спустился по водосточной трубе и оказался на одном уровне с карнизом. Софи наблюдала за ним, лежа на животе. Ей не хотелось говорить: «Будь осторожен!» Ей не хотелось быть человеком, который дает напутствия, а потому она сказала:

— Удачи!

А еще секунду спустя добавила совершенно ненужное:

— Мы покараулим!

Маттео повернулся лицом к стене. Обхватив трубу обеими руками, он поставил на карниз сначала одну ногу, потом другую и всем телом прижался к кирпичной кладке. Отняв одну руку от трубы, он схватился за кирпич. При виде этого у Софи закружилась голова. Затем Маттео перенес вторую руку и оказался на карнизе, балансируя на цыпочках. Держась за раму, он постепенно сгибал ноги в коленях, пока не сел на корточки. Карниз был довольно широк, но даже так спина Маттео зависла над пустотой. А лицо его было спокойно, как воскресный полдень.

Он принялся ковырять задвижку перочинным ножиком.

— Открыто!

— Отлично! Ох, только будь… — Софи вовремя одернула себя. — Прекрасно! — крикнула она.

Маттео подцепил раму ногтями и потянул. Послышался треск.

— Ach, — пробормотал Маттео.

— Что там? Ты в порядке?

— Ничего. Просто немного крови. — Окно открылось. — Вытрем ее, когда будем уходить. — Он развернулся и сел на подоконник, свесив ноги в комнату. — Порядок! — Он похлопал по карнизу. — Можешь спускаться.

Софи постаралась как можно точнее скопировать все его движения. Маттео обеими руками направлял ее ноги. Она усилием воли заставляла себя думать о виолончелях и мамах, а не о хрусте, с которым ее череп расколется о мостовую, если она сорвется со стены.

— Мамы, — шептала она себе, — мамы стоят того, чтобы за ними охотиться.

Пригнувшись, Софи заглянула в комнату через окно. В архиве было темно и прохладно. Царила напряженная тишина.

— Ты идешь? — спросила Софи у Маттео.

— Non. Внутрь я не захожу, — ответил Маттео, постукивая пятками по деревянной обшивке стен. — Мне и здесь хорошо.

Софи вытащила из кармана свечку и зажгла спичку.

— Хорошо. — Она обернула руку рукавом джемпера, чтобы горячий воск не обжег ей пальцы. — С чего мне начать? — Она посмотрела на надписи на шкафах. — Маттео, здесь все по-французски!

— Само собой! Читай мне.

— Здесь написано: meurtre.

— Это убийства.

— Incendiare?

— Зажигательные бомбы. Думаю, это не наш.

Софи перешла на другой конец комнаты.

— Assurance?

— Это страховки. Поищи в нем.

Софи потянула за дверцу шкафа.

— Он под замком.

Она поверить не могла, что забыла об этом. Но наблюдающий за ней с подоконника Маттео тотчас просиял.