Остров невиновных

Далеко идти не пришлось.

За кустами сирени обнаружилась беседка, а в ней — еще один пациент. Мужчина в полосатом пижамном костюме стоял у мольберта с карандашом в руке, никак не решаясь начать рисунок, и, что именно в нем неправильно, Фаулер понял не сразу. Лишь обойдя беседку и взглянув на художника с другой стороны, увидел, что глаза у того завязаны платком.

— Вот! — возмутился полковник. — Вы должны арестовать его! Это же совершенно неправильно! Так нельзя!

— Можно, — спокойно откликнулся человек из беседки.

И начал… Нет, не рисовать — беспорядочно водить карандашом по бумаге.

Чего еще ждать от психа?

— Невероятная наглость! — продолжал негодовать полковник. — Вы умерли? Так отправляйтесь на кладбище! Или хотя бы ведите себя как приличный покойник!

Почему Фаулер не ушел?

Не смог.

Было во всем этом что-то действительно неправильное. И в возмущении усатого полковника. И в человеке в пижаме. И в рисунке.

Да, это все-таки был рисунок. Непрерывная кривая, изогнутая и изломанная сотни, тысячи, а то и сотни тысяч раз, превращалась в портрет. Женский. Достаточно четкий, чтобы по нему опознать ту, что изображена на нем. Фаулер точно опознал бы…

Но художник, сорвав повязку, придирчиво всмотрелся в рисунок, и смятый лист полетел на пол.

— Так-то лучше, — успокоился полковник. — Но все же вы — неправильный мертвец.

— Да, — глухо отозвались из беседки. — Я знаю.

— Почему вы — мертвец? — вмешался в странный диалог Фаулер.

— Потому что я умер, — ответил художник. Он был далеко еще не стар. Худ. Небрит, отчего казалось, что лицо его измазано угольной пылью. В темных волосах, остриженных коротко и неровно, поблескивала седина, а тонкие пальцы с обгрызенными ногтями нервно подрагивали. — Погиб весной шестнадцатого года.

— Вам повезло, — неожиданно для себя вывел Фаулер. — Могли дожить до лета.

— О, лето шестнадцатого! — подхватил полковник. — Ликардийская коса, да…

Художник молчал. Не дожившим в тот год до лета нечего вспомнить о Ликардии.

— Лейтенант. — Доктор Эверет, словно из воздуха появившийся рядом с беседкой, укоризненно покачал головой. — Я не вижу тут миз Кейдн.

— Простите, я…

— Я вас провожу, — доброжелательно улыбнулся доктор.

Почти дойдя с ним до ворот, Фаулер отважился на вопрос:

— Тот человек назвал себя мертвецом. Почему?

Эверет мог прикрыться врачебной тайной. Но не стал.

— Так бывает, — проговорил медленно. — Наш разум — это механизм, и иногда он дает сбой. Тот человек действительно мог погибнуть на войне. Получил тяжелое ранение… Но его вылечили, причем довольно быстро, и за несколько месяцев он, как говорят, вернулся в строй. Прошел всю войну, был представлен к наградам. После — демобилизован. Начал обустраиваться в мирной жизни, встретил прекрасную девушку… А потом что-то случилось, и разум вернул его в момент ранения и создал некую новую реальность, в которой никто не пришел на помощь. И человек умер. В своем воображении, естественно. Но тем не менее… Некоторое время он и вел себя как умерший. Не ел, не пил, не реагировал на происходящее вокруг. Имел все шансы превратить болезненную фантазию в реальность. Но его удалось поднять на ноги… так сказать… Однако сознание продолжает противиться тому факту, что он жив. Он не помнит, что было с ним после ранения. Не ест, не пьет и не спит, если этому не поспособствовать. Но, видите, начал выходить из палаты и даже проявляет интерес к творчеству… Это успех, я полагаю.

Фаулер полагал, что вся история была рассказана, чтобы дать Эверету произнести последнюю фразу. Доктор отчаянно, просто невыносимо гордился собой, и гордость эта требовала признания.

— А что с полковником? — поинтересовался, используя момент, лейтенант. — Тоже военная травма?

— Нет. Но случай интересный. Вы ведь не сделаете его достоянием общественности? — Доктор вспомнил о целительской этике и засомневался. Но не сдержался. Опять. — Господин полковник в войне не участвовал. Сломал ногу незадолго до ее начала и известие о вероломном нападении Дарнии получил, находясь на больничной койке. Однако в стороне он остаться не мог. Следил за ходом боевых действий, читал газеты, слушал радиосводки… И да, также создал для себя иную реальность, в которой его эскадрилья вела ожесточенные бои с противником. К счастью, это вскрылось до того, как он оправился от травмы и должен был вернуться в свою часть. Так что полковника вовремя изолировали.

— Зря, — искренне сказал Фаулер. — Он мог неплохо послужить империи. Как и другие отважные безумцы.

— Возможно, — не спорил доктор Эверет. — К слову, о войне и ее последствиях. Надеюсь, вы простите мне небольшую бестактность, но в городе я случайно, совершенно случайно, узнал вашу историю. Видимо, вы обмолвились не в той компании, и слухи…

Он был пьян в тот вечер. Свински пьян. Отвратительно свински пьян.

Но лучше бы выпил еще больше и не мог даже языком ворочать.

А язык, как назло, и не заплетался даже.

Теперь весь город знает.

Кто-то сочувствует. Кто-то злорадствует. Кто-то вот с психиатрами делится.

— Мы могли бы обсудить это, — предложил Эверет. — Если хотите.


— Не хочу, — буркнул Фаулер. — И не захочу. Всего доброго, доктор.





ГЛАВА 4




Неудивительно, что Марти не сразу поняла, куда попала.

Во-первых, она давно уже не чувствовала магию.

Во-вторых, никогда не бывала в подобных местах, только слышала о них или читала.

В-третьих, в тех рассказах и книгах не обязательно говорилось о башнях. Это могло быть любое строение, от уютного семейного особняка до укрепленного по всем правилам замка. И называли их просто — дома.

Сначала лорды истинной крови строили дома на Архипелаге. На маленьких островках, наполненных энергией, для масштабных сооружений не хватало внешнего пространства, и приходилось выкручиваться, преобразовывая внутреннее.

После дома появились и на материке. И на других островах, как выяснилось. Главное, чтобы месту хватало силы и нашелся лорд, который сумеет эту силу должным образом использовать, ведь даже самый сильный маг не способен на пространственные преобразования.

— На Карго-Верде был лорд?

Джо с улыбкой, обещавшей еще немало сюрпризов, покивала головой:

— У Карго-Верде был лорд. Свой. Собственный. Лорд Карго-Верде.

Марти недоверчиво хмыкнула.

Звучит красиво, не поспоришь, но остров слишком велик, чтобы быть вместилищем родовой силы. По теории распределения энергии, о которой вспоминал сегодня Адам, плотность накопленной энергии тем больше, чем меньше площадь острова. А истиннокровные связаны с родовыми островами, и уровень силы лорда зависит от того, сколько энергии за короткое время он способен вобрать по связующим каналам. На островках размером с акр концентрация энергии такова, что магия от них сама движется по каналам, как вода под высоким давлением по водопроводным трубам. А чтобы выкачать силу, распределенную по такому большому острову, как Карго-Верде, придется подождать… Пару дней, наверное.

Марти представила лорда… Такого гипотетического лорда, который взялся, к примеру, сплести заклинание огня, занес руку над свечой… И ждет.

Ждет, ждет, ждет…

Долго придется ждать.

Маги вне родов тянут энергию отовсюду и копят ее в себе, а лорды могут брать лишь у островов. Но они не жалуются: ни один маг не соберет в себе столько магии, сколько способен накопить остров.

— Все учебники вспомнила? — ухмыльнулась Джо.

— Лишь некоторые, — созналась Марти.

— Думаешь, в них есть ответы? Лорды — настолько недалекие ребята, чтобы разложить свои секреты по полочкам, подписать и выставить на всеобщее обозрение?

— Вряд ли.

— Вот и я о том. Мы ничего о них не знаем. Почему они — лорды? Что такое «истинная кровь»? Наша тогда что, поддельная? И магия островов. Если остров — это колодец, который может вместить лишь определенный объем воды, то да, чем меньше его площадь, тем уровень воды выше, и черпать из такого колодца, естественно, легче. Ведром. Но это — если считать, что способности у всех лордов равные. А что, если их сила все же разнится и у кого-нибудь вместо ведра был насос?

— Вы о лорде Карго-Верде? — догадалась Марти. — Тогда он был самым могущественным лордом, раз уж мог тянуть энергию такого большого острова. Насосом.

— Именно! Лорды с Архипелага ему в подметки не годились. Сама сравни: какие-то хлюпики с ведрами и мужик со здоровенной мощной штуковиной!

Грубоватой шутке Марти улыбнулась не из вежливости: порадовало определение лордов с Архипелага. Позлорадовало. А когда она заметила за спиной Джо замершего с вытянутым лицом Адама, очевидно недавно вернувшегося и слышавшего только последние несколько слов, все-таки рассмеялась.

— Ты быстро. — Джо с невозмутимой миной обернулась к помощнику. — А мы тут обсуждаем различные теории магии.

— Я так и понял. — Не глядя ей в глаза, Адам протянул картонный стаканчик с крышкой. — Ваш кофе. Со сливками и без сахара. — Второй стаканчик отдал Марти. — Шоколадно-ореховый. И я купил печенье…

— Отлично! — Джо хлопнула в ладоши. — Пять минут — перерыв на кофе. А потом за работу, и пока не разберем тот угол, — она кивнула на груду пыльных коробок, — я вас отсюда не выпущу.

Звучало как угроза, но в жизни Марти случались вещи и пострашнее бумажных завалов. К тому же тут было интересно. Жаль только, узнавать башню и о башне придется через других.

Очень жаль.

Казалось, она свыклась с потерей способностей, стала забывать, каково это — даже не использовать магию, а просто чувствовать ее. И вдруг, через столько лет, накрыло ощущение беспомощности и ущербности. Печати давили так, что хотелось сорвать их, и, в отличие от тех, кому каналы перекрывали в наказание, она могла это сделать. Всего лишь очень сильно пожелать и надрезать кожу в нескольких местах, чтобы выступила кровь. Или расцарапать…

Давно у нее не было подобных мыслей. Когда-то они посещали часто. Практически жили в ее голове. Были с ней в камере предварительного заключения, мешали отвечать на вопросы в зале суда, забивали шум волн, когда паром вез ее на Карго-Верде.

Но тогда она думала не о магии — о смерти.

Останавливало понимание, что смерть эта будет мучительной. Марти была слабым магом, и, чтобы осколок проклятия разросся и наконец-то убил ее, ждать пришлось бы несколько месяцев.