Оливия Киттеридж

Кораблик в бутылке




— Тебе надо как-то организовать свои дни, — сказала Анита Харвуд, протирая кухонную стойку. — Джули, я говорю серьезно. В тюрьме и в армии люди именно из-за этого сходят с ума.

Винни Харвуд, которой одиннадцать и она на целых десять лет моложе своей сестры Джули, внимательно смотрела на Джули, а та, прислонясь к дверному косяку, смотрела в пол; на ней была красная футболка с капюшоном и джинсы, в них она и спала ночью. Руки она засунула в карманы, и Винни, чьи подростковые чувства к сестре в последние дни переросли прямо-таки в пылкую любовь, попыталась незаметно засунуть собственные руки в собственные карманы; она прислонилась к столу с тем же равнодушным видом, с каким Джули, как ей казалось, слушала слова матери.

— Например, — продолжала мама, — какие у тебя планы на сегодняшний день?

Она перестала тереть стойку и смотрит на Джули. Джули не поднимает глаз. Чувства Винни лишь недавно перекачнулись от матери к сестре. До рождения Джули мама постоянно побеждала на конкурсах красоты, и Винни считает, что она до сих пор все еще красива. Видеть, что твоя мать выглядит лучше всех, — это было все равно что есть больше сладостей, чем все другие, или за домашние работы получать только самые высшие баллы. Очень многие матери были толстые, или с дурацкими прическами, или носили шерстяные рубашки своих мужей поверх джинсов с эластичными поясами. Анита никогда не выходила из дому с ненакрашенными губами, не на высоких каблуках и без сережек с фальшивыми жемчужинками. И лишь в последнее время у Винни стало возникать беспокойное чувство, что с мамой что-то не в порядке или — может быть не в порядке, что люди говорят о ней определенным образом — делая большие глаза. Винни что угодно отдала бы, только бы это было не так, а может, оно и было не так — Винни толком не знала.

— Именно из-за этого? — спросила Джули, поднимая голову. — В тюрьме и в армии? Мам, я умираю, а ты говоришь вещи, которые никакого смысла не имеют.

— Не надо так легко обращаться со словом «умираю», солнышко. Где-то люди на самом деле умирают, прямо сейчас, и к тому же ужасной смертью. Они были бы рады оказаться на твоем месте: быть отвергнутой женихом для них оказалось бы не больнее комариного укуса. Смотри-ка — папа уже пришел, — сказала Анита. — Как приятно! Вернуться домой в середине рабочего дня, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

— Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, — заметила Джули. И добавила: — И это неточно — говорить, что он меня отверг.

Винни вынула руки из карманов.

— Ну и как тут вы все? У всех все хорошо?

Джим Харвуд, человек субтильного сложения, по природе своей отличался неизменным добродушием. Вылечившийся алкоголик, он все еще три раза в неделю посещал собрания Общества анонимных алкоголиков. Джим не был родным отцом Джули — тот сбежал с другой женщиной, когда Джули была совсем ребенком, — но он относился к ней хорошо: он ко всем хорошо относился. Винни не знала, вышла мама за него, когда он все еще пил или уже нет. Всю жизнь Винни Джим работал в школе уборщиком. «Он — инспектор по техническому обслуживанию, — как-то раз мама сказала Джули. — И не смей об этом забывать».

— У нас все замечательно, Джим, — ответила ему Анита, придерживая дверь, пока Джим вносил на кухню пакет с продуктами. — Смотрите-ка, девочки, папа покупки сделал! Джули, ты блинчики не поджаришь?

Семейной традицией было по воскресным вечерам подавать на ужин блинчики: сейчас был полдень пятницы.

— Я не хочу жарить блинчики, — сказала Джули.

Она начала беззвучно плакать, отирая слезы руками.

— Ну, боюсь, это не так уж хорошо с твоей стороны, — сказала мама. — Джули, милая, если ты вот так будешь реветь целыми днями, я просто взорвусь и вылечу сквозь крышу. — Анита швырнула губку в раковину. — Прямо сквозь крышу, понятно тебе?!

— Мам, господи…

— И не упоминай имя Господа всуе, моя милая. У Господа и так полные руки дел, без того, чтобы ты его без дела призывала. Рутина, Джули. Рутина — вот благодаря чему работают тюрьмы и армии.

— Я поджарю блинчики, — сказала Винни.

Ей хотелось, чтобы мама перестала говорить о тюрьмах и армиях. Мама стала говорить о тюрьмах и армиях с тех пор, как вышли фильмы с заключенными в заморских странах; они были в капюшонах, и американские солдаты вели их на поводках, будто собак.

«Мы заслуживаем то, что получаем», — громко сказала мама Марлен Банни в продовольственном магазине несколько месяцев тому назад. А Клифф Мотт, у которого на грузовике была изображена большая желтая лента из-за его внука,[36] вышел из-за полок с крупами и сказал: «Поосторожней со своей сумасбродной болтовней, Анита!»

— Хорошо, Винни, — сказала Анита. — Сделай блинчики.

— Помощь нужна? — спросил отец, достав из пакета несколько яиц и наклоняясь, чтобы включить радио.

— Нет, — ответила Винни. — Сама справлюсь.

— Да, — сказала мама. — Джим, достань миску.

Джим достал из буфета миску, а голос Фрэнка Синатры поднимался, падал и снова поднимался: «…по-о-о мо-о-е-е-му-у-у!..»

— Ох, пожалуйста, — сказала Джули. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, выключите это!

— Джим, выключи радио, — попросила Анита.

Это не Джим, а Винни перегнулась через стойку и выключила радио. Ей хотелось, чтобы Джули заметила, что это сделала она, но Джули не смотрела в ее сторону.

— Джули, солнышко, — снова заговорила с ней мама. — Так не может вечно продолжаться. Все члены семьи имеют право слушать радио. В конце-то концов. Ты же понимаешь.

— Только четыре дня прошло, — возразила Джули, вытирая нос рукавом красной футболки. — Ладно тебе.

— Шесть, — поправила ее мать. — Сегодня — день шестой.

— Мам, ну пожалуйста. Просто оставь меня в покое.

Винни считала, что кто-то же должен дать Джули успокоительное. Дядя Кайл принес какое-то, но мама разделила таблетки на порции и выдавала Джули по половинке только на ночь. Винни иногда просыпалась ночью и понимала, что Джули не спит. Вчера было полнолуние, и всю их спальню залило белым. «Джули, — шепнула Винни, — ты не спишь?» Джули не ответила.

Винни повернулась на другой бок и стала смотреть в окно на луну. Луна была огромная. Она висела над водой, словно что-то такое распухшее. Если бы на окне были занавеси, Винни их задернула бы, но у них в доме никаких занавесей не было. Они жили в самом конце длинной грунтовой дороги, и Анита говорила, что у них нет необходимости занавешивать окна; впрочем, год назад она повесила рыбачьи сети по краям окон в гостиной — как украшение. Она послала Винни и Джули на берег набрать морских звезд самого разного размера, чтобы можно было их высушить, а потом прикрепить на рыбачьих сетях. Джули и Винни бродили там, перешагивая через водоросли, переворачивая камни и собирая в кучку морские звезды с негладкой, в пупырышках, кожей.


«Это все из-за ее отца и моего, — объяснила тогда Джули сестре. Только Джули говорила с Винни о таких вещах. — Мама тоскует по ним обоим. Ее отец, когда она была маленькой, под конец дня всегда приносил ей морскую звезду. А потом ей захотелось, чтобы Тед делал так же, и он какое-то время выполнял это ее желание».

«Ну, это так давно было», — сказала тогда Винни, отдирая от камня небольшую звездочку. Ее ножка оторвалась, когда Винни дернула посильнее. Винни снова вернула ее на старое место: если ножки у морских звезд отрываются, они отрастают снова.

«Не важно, — ответила ей Джули. — Если тоскуешь по кому-то, это не проходит».

Их дед был рыбаком. Его баркас застрял на рифе в открытом море. Вырезка из газеты хранилась в том же альбоме, где были газетные фотографии Аниты в костюме мисс Картофельная Королева. «Ее прозвали „Картофельные грудки“, — рассказывала Джули. — Не говори ей, что я тебе рассказала, что она мне рассказала».

Анита вышла замуж за плотника Теда, потому что уже была беременна Джули, но Тед никогда не хотел ни с кем надолго оставаться. Джули сказала, он с самого начала дал это ясно понять. «Так что она их обоих потеряла всего за каких-то два года. — Джули заглянула в ведерко с морскими звездами. — Ну, хватит. Пойдем». На обратном пути, перешагивая через камни, она добавила: «Брюс говорил мне — большинство рыбаков не умеют плавать. Странно. Я об этом не знала».

Винни была удивлена тем, что Брюс знал об этом. Он приехал из Бостона и вместе с братьями снял на месяц коттедж; Винни не понимала, как он мог за месяц узнать, умеют рыбаки плавать или нет.

«А он умел плавать?» — спросила она у сестры. Она имела в виду деда, но не знала его имени, поскольку о нем никто никогда не упоминал.

«Не-а. Ему пришлось сидеть в своем баркасе вместе с тем, другим парнем и смотреть, как наступает прилив. Он должен был понимать, что скоро утонет. Думаю, как раз это и сводит маму с ума».

После того как мама прикрепила морские звезды к рыбачьим сетям, от них пошел дурной запах, потому что их с самого начала недостаточно высушили, и Аните пришлось их выбросить. Винни внимательно смотрела, как мама стоит на веранде, перегибаясь через ограду, и бросает морские звезды обратно в море одну за другой. Мама была в светло-зеленом платье, и ветер так шевелил это платье, что видна была вся ее фигура, ее грудь, ее тонкая талия, ее длинные босые ноги; ступни ее выгибались аркой, когда она поднималась на цыпочки, чтобы забросить морскую звезду подальше. Вдруг Винни услышала какой-то звук, словно негромкий вскрик, раздавшийся, когда мама выбрасывала последнюю звезду.



— Солнышко, — снова обратилась Анита к Джули, — прими-ка ты душ, тебе станет намного-намного лучше.

— Не хочу я принимать душ, — буркнула Джули, все еще прислоняясь к дверному косяку, и вытерла рот рукавом футболки.

— Почему же нет? — спросила мама. — Какая тебе разница — плакать на кухне или под душем?

Анита уперлась рукой в бедро, и Винни увидела, как идеально нанесен на мамины ногти розовый лак.

— Потому что не хочу снимать с себя одежду. Не хочу видеть свое тело.

У Аниты отвердел подбородок, и она кивнула — раз, другой, потом последовало много мелких кивков.

— Виннифрид, аккуратней с рукавом над этой горелкой. Еще одна катастрофа, и мне придется кого-нибудь убить.

У них в доме не было ни такого душа, ни туалета, какие обычно бывают в большинстве домов. В конце прихожей стояла душевая кабина, а напротив нее находился чулан с биотуалетом — это было что-то вроде пластмассовой бочки, которая издавала жужжание, когда нажимали на кнопку, чтобы спустить воду. Двери у этого чулана не было, только занавеска, которую надо было задергивать. Иногда, если Аните случалось пройти мимо, она произносила: «Фу! Кто это тут воздух испортил?» Если вам хотелось принять душ, надо было предупредить всех, чтобы не появлялись в коридоре, иначе приходилось раздеваться в металлической душевой кабине и выкидывать одежки в прихожую, а потом, прижавшись к металлической стенке кабины, ждать, пока пойдет горячая вода.

Джули ушла из кухни, и вскоре послышался звук льющейся в душе воды.

— Я душ принимаю! — крикнула из кабины Джули. — Так что, будьте добры, не выходите в прихожую.

— Ни малейшего намерения тебя беспокоить, — откликнулась Анита.

Винни накрыла на стол и разлила по стаканам сок. Когда вода перестала литься, все услышали, что Джули плачет.

— Не знаю, смогу ли я выдержать это еще хоть одну минуту, — сказала Анита, постучав ногтями по стойке.

— Дай ей время. — Джим наливал на сковороду блинное тесто.

— Время? — повторила Анита, указывая пальцем на прихожую. — Я полжизни этой девчонке отдала.

— Вот и хорошо. — Джим подмигнул Винни.

— Хорошо? Хорошо, черт возьми! Я на самом, на самом деле устаю от всего этого!

— У тебя прическа здорово смотрится, мам, — сказала Винни.

— Еще бы! Она стоит столько же, сколько продукты на целых два месяца.

В кухню вернулась Джули. Мокрые волосы облепили голову, вода с их кончиков стекала на красную футболку, так что та потемнела на плечах. Винни увидела, что отец шлепнул на тарелку блинчик в форме кривобокого «Д».

— «Д» — для моей драгоценной, — произнес он.

Его слова заставили Винни задуматься о том, что же случилось с обручальными кольцами.



Лимузин вызвал некоторое напряжение. Сначала водитель отказался подъехать к самому дому: он сказал, что его должны были предупредить о грунтовой дороге, что ветки поцарапают краску. «Джули не пойдет по грязной грунтовой дороге в свадебном платье, черт бы его побрал, — сказала Анита мужу. — Заставь этого водителя подвести его дурацкую машину прямо к дому». Лимузин — эта идея принадлежала Аните.

Джим, который выглядел розовым и начищенным в смокинге, взятом напрокат, вышел из дому и поговорил с водителем. Через несколько минут он спустился в подвал и поднялся оттуда с секатором для живой изгороди. Затем они с водителем скрылись в конце въездной аллеи, а еще через несколько минут лимузин подъехал к дому. Джим приветственно махал всем с переднего сиденья.

Брюс появился у дома с видом совершенно больного человека.

«Тебе нельзя видеться с невестой до свадьбы! — крикнула ему из окна Анита. — Брюс, господь милосердный!» Она бросилась к двери, но Брюс уже вошел, и, когда Анита увидела его лицо, она остановилась посреди фразы. Джули, подошедшая за ней, тоже ничего не сказала.