Общество Жюльетты

Но сейчас не о нем.

В любом случае, как уяснила для себя, правило в равной степени применимо и к реальности, и к вымыслу. То, что происходит с нами, подчиняется тому, кто мы такие, как мы ведем себя и почему, не только в кино, но и в реальной жизни. Решения, которые мы принимаем, дороги, которые выбираем, – все это продолжение нас самих.

Дорога, на которую я ступила, вам не видна. Это не дорога из желтого кирпича из известной сказки, не затерянное шоссе и не двухполосный проселок. Я даже не знаю, дорога ли это вообще, хотя путешествую по ней. Это выяснится, лишь когда я, наконец, доберусь до места назначения. Тогда я оглянусь назад, на пройденный путь, увижу, какое расстояние преодолела, и пойму, что все решения, все пути вели меня именно к этому месту.

Поэтому предлагаю следующее. Чтобы объяснить, как в конечном итоге я оказалась в «Обществе Жюльетты», мне придется начать с самого начала. Ну, не с самого-самого начала. Прибережем дурацкие младенческие фотомордочки для более подходящего случая. Обойдемся без апокрифических детских воспоминаний, призванных объяснить истоки психических травм, поселившихся в моем сознании. Вроде времен, когда я писалась в штанишки в воскресной школе, когда сестра Розетта рассказывала нам о Ное и его ковчеге.

Поэтому начинаем не с самого начала, а близко к нему.

Прежде всего, позвольте рассказать кое-что о себе, о моем характере, о моей ахиллесовой пяте. Думаю, придется начать с Маркуса, преподавателя, в которого я была тайно влюблена.

Ведь какая девушка без тайной влюбленности? Легкая влюбленность, на которую можно проецировать свои самые безумные сексуальные фантазии. Моей влюбленностью был Маркус, и он, сам того не подозревая, стал моим фетишем, как только я впервые вошла в аудиторию.

Маркус: блистательный, взъерошенный, красивый и застенчивый. Застенчивый до той степени, что кажется холодным и надменным.

Маркус, который очаровал меня в тот же миг, когда я его увидела. Ничто не разжигает в женщинах большее любопытство, чем эмоционально сдержанный мужчина, который остается вечной загадкой, особенно с точки зрения сексуальности.

Так и я не смогла раскусить Маркуса.

В теории кино существует такое понятие, как «безумие видимого». Это нечто, связанное с удовольствием. Например, то огромное удовольствие, которое мы испытываем, видя, осознавая, постигая очевидные истины бытия физического тела и его функций, показанные крупным планом на экране.

Именно такие чувства вызывает у меня Маркус.

Вызывает в те минуты, когда я сижу в первом ряду, откуда он лучше всего виден мне на фоне белой учебной доски, подсвеченный лампами дневного света, такими же яркими, как софиты на съемочной площадке. На каждом занятии я сижу на одном и том же месте, в переднем ряду огромной аудитории, и за моей спиной тянется еще примерно сорок рядов. Место прямо посередине ряда, так что он не может меня не заметить. И все же Маркус редко встречается со мной взглядом. Он так же редко смотрит в мою сторону, обращаясь к аудитории, ко всем, кроме меня, и от этого мне кажется, будто меня нет, будто я вообще не существую.

Он здесь, а я нет. И это сводит меня с ума. Это и есть «безумие видимого».

Интересно, неужели он старательно изображает отчужденность потому, что я нарочно пытаюсь попасться ему на глаза?

В те дни, когда у меня есть занятия – в понедельник, среду и пятницу, – я стараюсь нарядиться специально для него. Сегодня – не исключение. Я выбрала обтягивающие джинсы, выгодно подчеркивающие попку, бюстгальтер на косточках, призванный как можно выше поднять грудь, топик в сине-белую полоску, привлекающий к формам внимание, и темно-синий кардиган, призванный подчеркнуть все вышеперечисленное.

Я хочу, чтобы Маркус обратил внимание на мою грудь и вспомнил Брижит Бардо в «Презрении», Ким Новак в «Головокружении» и Шэрон Стоун в «Основном инстинкте».

Достаточно ли это очевидно?

Надеюсь, что да.

Поэтому сегодня, как всегда, я сижу в аудитории, притворяясь, что конспектирую, а сама мысленно раздеваю Маркуса. Маркус рассказывает о Фрейде, Кинси[1] и Фуко[2], о зрелищном кино и женских кинообразах, а я пытаюсь разглядеть его член, скрытый коричневыми костюмными брюками, чересчур тесными в паху.

Маркус полустоит, полусидит на столе, и его нога вытянута вдоль края столешницы, образуя почти идеально прямой угол относительно другой ноги, якорем воткнутой в пол. Я грызу кончик карандаша, мысленно подсчитывая расстояние в дюймах от шва его брюк, проходящего вдоль внутренней стороны ноги, пытаюсь определить параметры его «красавчика» – обхват, длину и ширину.

Аккуратно записываю цифры в правом верхнем углу желтого блокнота, в котором после двадцати минут лекции – лишь карандашные рисунки и каракули. Мысленно совместив параметры, прихожу к выводу, что они меня впечатлили. Потому что член у Маркуса более чем соответствует размеру его мозга.

Впрочем, чему удивляюсь? Можно подумать, я раньше этого не делала. Делала, причем как минимум сотню раз. На каждой лекции.

И, волшебным образом, всякий раз, получала те же самые три цифры. Это как если бы я раз за разом отхватывала джекпот. И каждый раз я чувствую приятный трепет. Надеюсь, вы догадываетесь, где.

Как я уже сказала, Маркус ужасно рассеянный. Наверное, он думает, что я с головой погрузилась в лекцию. Нет, вы только не подумайте, что мне наплевать на тему занятия или что я не слушаю. Я ловлю каждое его слово и в то же время постоянно отвлекаюсь. Я, так сказать, пребываю в многозадачном режиме.

Маркус рассказывает о Кинси и о выводе, к которому тот пришел в ходе своего знакового исследования секса. Женщины, выяснил Кинси, не реагируют на визуальные стимулы так, как мужчины, а иногда и вообще не реагируют. Я с этим категорически не согласна. Знай Маркус, что он делает со мной, он наверняка бы это тоже понял. От Кинси лектор плавно переходит к Фрейду, еще одному старому извращенцу со странными представлениями о женской сексуальности – и теперь я завожусь по-настоящему. Маркус крупными буквами пишет на доске «КАСТРАЦИЯ». Затем – «ЗАВИСТЬ К ПЕНИСУ». После этого подчеркивает слова дважды и для пущего эффекта дважды их повторяет. Думаете, это испортит мою схоластическую мастурбационную фантазию?

Ничего подобного.

Видите ли, голос Маркуса подобен коричневому сахару – мягкий, темный, насыщенный. Когда я его слышу, у меня возникает ощущение, будто внутри меня все склеивается. Однако слова, которые он произносит и которые меня заводят, не имеют вообще никакого сексуального подтекста. Слова звучат сдержанно, холодно и имеют технический смысл; но когда их произносит Маркус, возникает ощущение, будто он – в интеллектуальном смысле – начинает сыпать непристойностями.

Особенно следующие:

Уничижение.

Катарсис.

Семиотика.

Сублимация.

Триангуляция.

Риторика.

Подлинник.

И последнее по счету, но не по значимости, любимое мое слово, которое правит всеми прочими:

Гегемония.


Когда Маркус говорит, он делает это с такой вкрадчивой властностью, что я сижу не шелохнувшись, как будто он крепко сжал меня в объятиях, и я готова на все, что он только пожелает. Поэтому, когда Маркус произносит «зависть к пенису», мне слышится мольба. Он как будто приказывает: «Пожалуйста, оттрахай меня». И хотя он даже не смотрит в мою сторону, я знаю, что он обращается именно ко мне.

И только ко мне.

Это – влюбленность в Маркуса – не имеет к Джеку никакого отношения. Это всего лишь забава, маленький романтический эпизод, который я мысленно представляю, чтобы развлечься во время занятий. Фантазии о папике-педагоге будоражат меня, пока я сижу на лекции, и вылетают из головы, как только звенит звонок.

На этот раз дело даже не заходит дальше.

Я смотрю на жилистые руки Маркуса, его длинные мускулистые ноги и пытаюсь представить, как они обхватывают мое тело, все целиком, как паук обхватывает муху, чтобы затем в нее впиться. Я хочу, чтобы Маркус так же обхватил меня и впился в меня. Интересно, думаю я, трахается ли Маркус столь же умело, сколь рассказывает о психоанализе, семиотике и теории авторского кино?

Позволяю вопросу повиснуть в воздухе. Ответ приходит неожиданно, откуда-то сзади, произнесенный заговорщическим шепотом:

– Он ненормальный. Фрик.

Я оборачиваюсь и смотрю в ясные сияющие зеленые глаза. Вижу сочные чувственные губы, на которых играет кокетливая улыбка. Так я знакомлюсь с Анной. Она сидит позади меня и, перегнувшись через спинку стула, на виду у Маркуса, шепчет мне на ухо. Конечно же, я ее знаю. Она из моей группы. Анна блондинка, маленькая, чувственная, женственная. Самая крутая штучка во всем колледже, способная вскружить голову любому мужчине. Она та самая девушка, с которой все хотят подружиться. Девушка, о которой мечтают все парни.

Я воспитана в католичестве, и мне вложили в голову, что секс – это то, к чему нельзя стремиться и в чем нельзя искать наслаждений. Лишь после того, как я начала встречаться с Джеком – а с ним я начала встречаться уже после того, как потеряла девственность, – я перестала мучиться когнитивным диссонансом и стала получать от секса удовольствие.

Похоже, Анне мои проблемы неведомы. Она игрива, свободна, не отягощена комплексами, всегда улыбается. Я смотрю на нее и вижу в ней девушку, которой комфортно в собственном теле, кто не стесняется собственной сексуальности и таящейся в этом теле силе. И еще она меня интригует.

С вами когда-нибудь бывало, когда вы, увидев человека и заговорив с ним, сразу же поняли, что станете друзьями? Именно так было у меня с Анной, когда она сказала, что Маркус – фрик. Это все равно, что услышать собственный голос, как будто она точно знала, о чем я думаю. И поняла меня.

Так отныне и будет между нами. Наше тайное единение.

Но я пока не знаю, что она уже трахалась с Маркусом.

А как же те редкие мгновения, когда Маркус перехватывал мой взгляд и мне хотелось думать, что он смотрит на меня?

Нет, он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня.

Смотрел на нее.





Глава 3




– Ты видишь мою попку в зеркале?

Это я говорю Джеку в надежде привлечь его внимание. Вечер, он лежит в постели. Совсем недавно начался осенний семестр, и Джек, опершись на локоть, читает какой-то учебник. Я только что вышла из душа и лежу, голая, поперек кровати. Лежу на животе, положив подбородок на скрещенные руки так, чтобы видеть его.

Я демонстрирую себя так, как в фильме «Презрение» Брижит Бардо демонстрирует себя мужу, роль которого исполняет Мишель Пикколи. Я «скармливаю» Джеку эпизоды из фильма, чтобы посмотреть, как он на них отреагирует. Мне нравится играть в эту игру. Не для того, чтобы проверить его любовь, а чтобы выяснить, до какой степени он меня хочет. Джек быстро смотрит на меня в зеркало, говорит «да» и вновь утыкается носом в книгу. Нет, я просто так от него не отстану.

– Тебе нравится то, что ты видишь? – спрашиваю я.

– Почему ты спрашиваешь? Или мне это не должно нравиться? – произносит он, не отрывая глаз от учебника.

Тогда я спрашиваю, не слишком ли у меня толстая попка.

– У тебя прекрасная попка, – отвечает он.

– Разве она не толстая?

– У тебя прекрасная толстая попка, – говорит он и смотрит на меня – не на мою попку, – улыбается и снова возвращается к чтению.

– А как тебе мои бедра? – не унимаюсь я.

Я протягиваю руку и поглаживаю бедро чуть ниже попки, затем растягиваю ягодицы, чтобы он мог увидеть мою маленькую пухлую письку.

– Они великолепны, – произносит он.

На этот раз даже не поднял глаз от страницы.

– Только и всего, – говорю, – просто «великолепны»?

– Что ты хочешь от меня услышать? – уточняет Джек.

Я могу «скармливать» ему вопросы, но произносить за него ответы я не намерена.

– Тебе не кажется, что они толстые, – спрашиваю я, – прямо как бревна?