О чем знает ветер

Оэн очень вырос, если не сказать вымахал. Теперь у нас одинаковый размер обуви и перчаток. На днях я застукал Оэна за попыткой побриться моей бритвой. Пришлось обучить его основам бритья. Мы стояли в ванной перед зеркалом – оба голые по пояс, оба с намыленными физиономиями. Конечно, далеки те времена, когда Оэн будет регулярно уничтожать щетину на подбородке, но, по крайней мере, теперь он знает, как делать это без риска. Забывшись, я ляпнул: «Знаешь, сынок, твоя мама тайком брала у меня бритву, чтобы избавиться от волосков на ногах». Оэн ужасно смутился, я тоже. Столь интимная подробность – не для ушей пятнадцатилетнего юноши. Восемь лет минуло, а я будто наяву вижу Энн, чувствую под ладонями ее гладкую кожу – стоит мне только закрыть глаза.



Кевин умолк.

– Прочтите другой отрывок, – прошептала я. Через несколько секунд с лестницы послышалось:



Нашему ребенку было бы уже десять лет. Сейчас мы с Оэном гораздо реже говорим об Энн. Но я уверен: Оэн, как и я, думает о ней беспрестанно. Больше, чем когда-либо раньше, если только такое возможно. Оэн решил учиться на врача, причем в Штатах, и непременно в Бруклине. Бруклин, бейсбол, Кони-Айленд – вот что не сходит у него с языка. Как только он уедет, я тоже сорвусь с места. Вид, который открывается из моего окна, мне опротивел. Если я обречен коротать жизнь в одиночестве, с тем же успехом я могу заниматься этим вдали от Гарва-Глейб, а не глядеть целыми днями на озеро, ожидая, что из воды вот-вот появится Энн.



– Дайте мне дневник, – попросила я.

Хоть что-то осязаемое осталось от моего Томаса.

Кевин, рискуя жизнью, свесился с лестницы, я ухватила дневник, поднесла к лицу, жадно вдохнула, но вместо ожидаемого секундного блаженства, какое накатывает, когда улавливаешь единственное и неповторимое сочетание эфемерных молекул, на меня напал чих.

– А Джемма-то отлынивает, – усмехнулся Кевин. – По верхней полке мокрой тряпкой, кажется, вообще ни разу не прошлась! Поставлю ей на вид.

От его слов тугой узел в моей груди чуть ослабел, и я нашла в себе силы отложить дневник до той поры, когда останусь в библиотеке одна.

– Следующий откройте, пожалуйста.

– Сию минуту. Посмотрим. Этот начинается в 1922-м и заканчивается в 1928-м. Похоже, блокноты по порядку расставлены.

В груди закололо, пальцы онемели.

– Из этого читать вам, Энн? – спросил Кевин.

Нет, только не про 1922 год. Я не выдержу. Однако против собственной воли я кивнула. Что ж, сыграю в русскую рулетку с собственным сердцем.

Как сквозь сон я слышала: вот Кевин открывает дневник, вот под его пальцами шуршат дни, недели, месяцы жизни Томаса.

– Этот отрывок, пожалуй, подойдет. Остальные длиннющие. Слушайте, Энн. 16 августа 1922 года, – донеслось сверху.

Со своим густым ирландским акцентом, идеальным для рассказа о трагических событиях, Кевин начал читать.



Ситуация из рук вон плоха. Ирландия до того докатилась, что Мик и остальные члены Временного правительства в Дублине ежеминутно подвергаются опасности поймать снайперскую пулю. На крыше больше никто не курит. Живут они все – восемь молодых мужчин – в правительственном здании, которое окружено бойцами армии Свободного государства. Ходят по лезвию бритвы. Самый старший из членов правительства, Артур Гриффит, скончался 12 августа. У него случилось кровоизлияние в мозг. Ушел выдающийся человек. Несколько недель он был болен, однако продолжал вникать буквально во всё. Неугомонный, Артур Гриффит нашел единственно возможный для себя способ успокоиться.

Мик в это время был в графстве Керри. Он прервал инспектирование южных регионов, чтобы отдать другу и товарищу последний долг. Мик возглавлял похоронную процессию, за ним чеканили шаг бойцы армии Свободного государства. Я наблюдал со стороны. Видел неподдельное горе на всех без исключения лицах. Потом мы с Миком постояли у могилы, глядя в земное нутро, которое готовилось принять прах Артура.

– Как, по-твоему, Томми, – внезапно заговорил Мик, – сам я выживу?

– Только попробуй не выжить – не будет тебе тогда моего прощения.

За шутливым тоном я пытался скрыть страх за Мика. Сейчас август. Об августе писала Энн – об августе, графстве Корк и каких-то цветах.

– Не лукавь, Томми. Ты меня простишь, никуда не денешься. Как простил Энни.

Еще когда Энн пропала, я умолял Мика не произносить ее имя. Это причиняет мне слишком сильную боль. От этого отсутствие Энн делается нестерпимым. От этого моя тайная надежда на встречу превращается в абсурд. Мик обещал, только он всё время забывает. Ему о стольких вещах нужно помнить. Язва определенно грозит прободением[59], но, если я поднимаю тему, Мик лжет, будто с его желудком полный порядок. Забывает еще и о том, что я врач. Я вижу, что он стал двигаться медленнее и как-то боком, что у него глаза мутные. Впрочем, возможно, на мое восприятие влияют мои собственные боль и тревога.

Мик твердо решился возобновить поездку по южным графствам и обязательно заглянуть в Корк. У него назначены встречи с так называемыми ключевыми игроками, на самом деле – с бандитами, по вине которых в регионе продолжается хаос. Мик уверен, что сумеет положить конец кровопролитию. Навсегда.

– Это мой долг перед Артуром, Томми. И перед твоей Энни. И перед каждым из тех, кто был повешен или застрелен, выполняя мое задание.

Как он не понимает: в Корке сопротивление особенно сильно! Корк – этакое гнездо республиканцев-радикалов. Железные дороги разрушены, деревья вдоль шоссе вырублены, и каждый автомобиль, каждый пешеход будто на ладони. Я не говорю о том, что территория графства нашпигована минами.

Напрасно я умолял Мика не ездить в Корк.

– Там же мои земляки! – рявкнул Мик, потеряв терпение. – Да я по всей Ирландии катаюсь, и никто мне ни разу не препятствовал. Я домой, в Клонакилти, хочу, чёрт возьми. В паб хочу ввалиться, на табурет влезть и выпить по-человечески со старыми друзьями.

– Ладно, – сказал я. – Раз тебе неймется, вместе поедем.



Кевин замолк. Несколько мгновений в библиотеке звенело эхо последней фразы. Встречаются в человечьем роду истинные титаны, про которых думаешь: над ними сама Смерть не властна. Обманчивое впечатление! Жизнь-насмешница любит сначала наделить своего избранника просторным сердцем и стальной волей, а затем «поставить на место» – иными словами, Смерти его вручить. Всем прочим в назидание.

– С ума сойти! – нарушил тишину Кевин. – Я, конечно, слыхал про Артура Гриффита и Майкла Коллинза – в школе проходили. Только я в тему никогда не углублялся, а зря. Читать дальше, Энн?

– Не надо. Что дальше было, я знаю.


Кевин передал мне и этот блокнот, я положила его на стол.

– А вот какой-то совсем старый. Обложка покоробилась, точно в воде побывала. Нет, погодите, еще один вижу. Ну-ка, ну-ка… Начинается в мае 1916-го, а заканчивается… – Послышался шелест страниц. – Заканчивается стихом, хотя последняя запись сделана 16 апреля 1922 года.

Я едва дышала, но все-таки выдавила:

– Можете прочесть стихотворение?

– Кто – я? Гм… Ну, могу, наверно.

Кевин откашлялся и начал читать как человек, к этому занятию не привыкший, монотонным голосом.

Найдёныш, былиночка или вот —

Силуэт театра теней;

Я спас тебя из студёных вод,

Согрел в постели своей.





Осилив первую строфу, он посмотрел вниз, напоролся на мой напряженный взгляд. Щеки у него стали того же оттенка, что волосы шестилетнего Оэна. У меня в голове гудел озерный ветер, в венах хлюпала лох-гилльская слизь.

Урок был – наглядней не преподать,

Затем и молю: забудь,

Родная, глядеть на ртутную гладь,

Таящую долгий путь.





Вот пресловутая леска и качнулась. Голова закружилась от нового приступа боли, я упала бы, не окажись за моей спиной стола. На него-то я и села.

– Энн! – позвал Кевин. – Этот блокнот вам тоже нужен?

Я кивнула, или, точнее, дернулась, как деревянная кукла.

Он полез вниз, держась за полки одной только левой рукой. В правой был дневник.

– Дайте сюда, – прошептала я.

Кевин шлепнул дневник мне на колени. Только теперь он заметил мое состояние, бедняга, и вытаращился, будто перед ним сидело привидение.

– Я думала, этот блокнот потерялся… – вымучила я. – В озере утонул. – Не веря глазам, я ощупывала обложку, как незрячая. – Ничего не понимаю.

– А вы не путаете, Энн? Может, это другой блокнот потерялся? Вон ведь их сколько!

– Нет, всё точно. Я же помню даты. И стихотворение. – Я протянула дневник Кевину. – Это выше моих сил. Вам я, должно быть, ненормальной кажусь… Просто вы не в курсе. Прочтите сами, пожалуйста, первую страницу. Вслух.

Кевин не стал возражать. Но, когда я передавала ему блокнот, из-под обложки вдруг выпорхнуло несколько фотографий. Кевин собрал их с полу.

– Да это ж Гарва-Глейб! – воскликнул он в изумлении. – Наверно, лет сто назад фоткали. Хотя дом и не изменился практически. Вот, Энн, поглядите.

Фотография была та самая, которую я показывала Дейрдре при первой встрече. Именно эту фотографию я взяла на озеро, когда плыла развеивать прах Оэна. Только теперь она выглядела старше на дополнительные восемьдесят лет.

– А вот здесь люди какие-то.

Кевин уставился на вторую фотографию. Прежде чем он произнес: «Ничего себе, да это ж вылитая вы!» – прежде чем округлил глаза, а потом сузил их, встретив мой взгляд, – я поняла, кто именно запечатлен на старом снимке. Разумеется, мы с Томасом в отеле «Грешэм», не касающиеся друг друга, застигнутые фотографом врасплох. Томас ко мне вполоборота: твердый подбородок, худощавая скула, неожиданная мягкость рта под идеально прямым носом.

Мое изображение сохранилось даже после испытания водой. И дневник сохранился. А я сама – нет. Наша с Томасом связь порвалась. Видимо, навсегда.



28 августа 1922 г.

Мы выехали в Корк рано утром 21 августа. На лестнице Мик споткнулся и уронил винтовку. Она загрохотала по ступеням, весь дом разбудила. Я еще подумал: плохая примета. Джо О'Рейли проводил нас взглядом. Так он мне и запомнился: в окне, точно портрет в раме, – недвижный, мрачный. В унисон со всеми нами Джо умолял Мика не ездить в Корк, а узнав, что я его сопровождаю, вздохнул с облегчением, хотя от меня в бою пользы никакой. Зато я пригождаюсь после боя. О сражениях, засадах и прочем мне рассказать нечего – только об извлечении пуль, наложении швов и морфине.