О чем знает ветер

Бежать? Куда? Передо мной только рябь стылых волн.

– Не надо! – взмолилась я.

– Тащи чертов ялик! – взревел Лиам.

Я повиновалась. Руки не слушались, налитые тяжким ужасом, сердце было готово лопнуть. Туфли моментально промокли, и я их сбросила. Может, они попадутся на глаза Томасу… может, расскажут, что случилось со мной.

Вода уже доходила до колен.

– Томас, Оэн, родные мои, милые, простите меня, – шептала я, глотая слезы. Но шла вперед, конвоируемая Лиамом.

– В ялик полезай!

Вот уж нет – так я решила. Раз по-другому не получится спастись, остается только один выход. Сейчас я избавлюсь от Лиама – вода уже лижет мои бедра, облепляя их неудобным платьем с нижней юбкой.

– В ялик садись, говорю!

Ледяная вода жжет низ живота, ледяное дуло винтовки тычется в позвоночник.

Я сделала вид, что споткнулась. Оттолкнув ялик, покачнулась, взмахнула руками, упала плашмя. Лох-Гилл не замедлил сомкнуть надо мной волны; казалось, вода проникает в каждую клеточку тела, а не только в уши. Лиам, впрочем, успел нашарить под водой мои волосы, оцарапав ногтем щеку.

Грянул выстрел, приглушенный водой. Я приготовилась к боли и крови. К смерти. Если в первые секунды я держалась, потому что заранее набрала в легкие воздуха, то теперь он закончился. Инстинкт вынудил меня сделать попытку встать, высунуться, снова вдохнуть – но Лиам навалился сверху. Я забарахталась под ним. Вырвусь, выживу. Только бы прорвать тугую воду.

На мгновение я словно лишилась плоти. Я стала невесомой – душа, заключенная в пузырек воздуха. Наверно, так сознание теряют. Ну а я не потеряю. И я боролась с обмороком, покуда тяжесть мужского тела не трансформировалась в заботливые крепкие руки, что потащили меня к берегу. Я оказалась на камнях – мокрая, блюющая озерной водой, жадно глотающая воздух. Лох-Гилл с покаянным видом плескался у моих ног. Во рту было тухло, в чулки набился песок – я гадливо поджимала пальцы. Ничего. Главное, спасена. Я не сразу заметила, что день – совсем другой, и погода другая, и время года. Ни тумана, ни облаков; моих плеч несмело касаются солнечные лучи. Мир подкупом выманил солнце, меня же пнул, будто мячик, выгнал из воды на сушу.

– Господи Всемогущий! Откуда вы взялись, мисс? До смерти меня напугали!

Ответить я всё еще не могла. Говоривший стоял надо мной – темный силуэт на фоне предзакатного неба, плоская, безликая тень. Он подхватил меня под мышки, так что голова свесилась, и я исторгла еще с полведра озерной воды.

– Теперь всё будет хорошо, мисс. Всё будет хорошо, – бормотал мой спаситель, поглаживая меня по спине. Голос был знакомый. Ну конечно! Это Имон Доннелли. Слава богу!

– Лиам… Где Лиам? – прохрипела я. Голова трещала, горло саднило. Пустяки. Я легла прямо на песок. Жива. Главное, я жива.

– Какой еще Лиам? – изумился Имон Доннелли.

– Имон… – Я закашлялась. – Имон, пожалуйста, позовите Робби. Мне домой нельзя…

– Робби? Имон? Лиам? Вы о ком говорите, мэм? Кого вам позвать? Я этих людей не знаю.

Я перекатилась на живот, как червяк, без помощи конечностей, всё еще неподъемных от воды и пережитого потрясения. Снизу вверх я уставилась на того, кто меня спас; это потребовало поистине Геркулесовых усилий. Передо мной был… нет, вовсе не Имон. Голос похож, лицо другое. Пока я недоумевала по поводу этой нестыковки, не-Имон, вероятно тоже получше разглядев меня, воскликнул:

– Боже милосердный! Так это ВЫ! Где вы пропадали?

Он еще о чем-то спрашивал – я не понимала целую бесконечную минуту. Когда же до моего сознания наконец дошло, сердце продолжало отрицать очевидное, выстукивало: нет-нет-нет.

– Мистер Доннелли? – пролепетала я.

– Слава богу, узнали. Он самый и есть. Вы ж у меня ялик брали напрокат, помните? Я еще пускать вас одну не хотел, да вы не послушались. Видно, Приснодева помогла, заступница. Мы думали, Лох-Гилл вами поживился, мисс.

– Какое сегодня число? Какой год?

Оглядеться по сторонам духу не хватало. Что я увижу? То, что подтвердит мою догадку. Упираясь в песок, я встала на колени, кое-как поднялась во весь рост и заковыляла к воде.

– Эй, мисс, куда это вы? – завопил Джим Доннелли. Джим, а не Имон. Владелец коттеджика, хозяин проката плавсредств. Тот самый, у которого я арендовала ялик. В 2001 году.

Я плюхнулась в воду. Может, получится вернуться. Может, еще не поздно.

Сильные руки схватили меня поперек живота.

– Рехнулись вы, что ли, мисс? Хотя… конечно, рехнешься тут.

– Какое сегодня число? – взвизгнула я.

Бедняга Джим Доннелли даже в лице изменился.

– Шестое июля. Пятница.

Говоря, он волок меня подальше от воды. Я упиралась, тормозила пятками.

– А год? Год какой?

– Чего? А, так две тыщи первый же. Мы вас больше недели искали. Десять дней, если точнее. Вы ж тогда как отчалили, так и сгинули вместе с яликом. Потом, уже когда полиция руки опустила, из проката автомобилей какой-то тип нагрянул, машину вашу забрал. – Джим Доннелли махнул в сторону парковки, которой, разумеется, не было и быть не могло, когда Томас Смит жил в Гарва-Глейб. Когда Оэн жил в Гарва-Глейб. Когда там же, с ними вместе, жила я.

– Нет! Нет, только не это!


– Мисс, стоит ли так убиваться из-за арендованной железяки? Вы спаслись – вот это истинное чудо. А ведь вас даже водолазы искали. Да-да, их полиция вызвала. Так что с вами случилось, а?

– Простите. Я не знаю. Я ничего толком не знаю.

– Может, позвонить кому? – не отставал Джим Доннелли, увлекая меня в коттедж, в тепло, к телефону, определенно желая поскорее передать с рук на руки, как вещь. – Где вы пропадали, вот вопрос. Будто сквозь землю провалились.

Хоть бы он отпустил меня! Я бы побежала к озеру, бросилась бы в воду, вернула бы ту, другую жизнь. Утраченную.

Утраченную? Вот именно. Погружение – смерть – возрождение. Стоп. Какое возрождение? Лиам все-таки убил меня – отнял мою любовь. Мою семью.

– Что с вами случилось, деточка? – в очередной раз спросил Джим.

Я покачала головой. Рассказывать? Здесь? Этому человеку? Ну нет. Опыт не нов. Только в первый раз рядом были Томас и Оэн. Поддерживали меня. А теперь они далеко – в другой эпохе.



26 апреля 1922 г.

Энн пропала. Десять дней назад. Я вернулся шестнадцатого, в воскресенье, ближе к ночи – в доме всё вверх дном. Оэна лихорадит, Мэгги его баюкает, на руках таскает; он захлебывается кашлем, плачет безутешно, хотя каждый новый выкрик «Где мама?» стоит ему огромных усилий и усугубляет боль в горле. Не смея взглянуть на меня, бедняжка Мэгги вымучила одно слово – «Лох-Гилл». Этого было достаточно. Я бросился к озеру. По пояс в воде бродили Робби с Дэниелом, искали тело Энн. Робби обливался слезами. Всхлипывая, он стал объяснять необъяснимое. Вот что он рассказал.

Хватившись Энн, Робби помчался на берег – потому что ему показалось, оттуда доносятся голоса. Действительно, он разглядел Лиама, который силой хотел усадить Энн в ялик, винтовкой угрожал. Робби выстрелил, Лиам упал. Робби полез в воду за Энн, но она будто растворилась. Вот только что была – и нету.

Робби искал Энн больше часа, но нашел только ее туфли. Он думает, Энн утонула, но я-то знаю – она жива. Она переместилась во времени и пространстве, но она жива. Иначе тело обнаружилось бы. Этим соображением я тщусь утешиться.

Отчаявшись найти Энн, Робби поволок в дом Лиама. Он получил пулю в плечо и потерял много крови. Бриджид, как умела, перевязала рану. Этот мерзавец определенно выкарабкается. Еле сдерживаюсь, чтобы не придушить его.

Я извлек пулю, промыл рану, наложил швы. Лиам выл от боли, но морфину я ему не дал. Только пузырьком помахал у него перед носом. Тогда он повел себя как последний слюнтяй.

– Томас, прошу тебя. Как человека прошу, как доктора. Больно – сил нет. Дай морфину, а я за это всё расскажу. Всё.

– Тебе больно? А мне, думаешь, нет? Только мою боль, Лиам, морфином не заглушить. Скажи спасибо, что я тебя с пулей не оставил, что сепсиса не допустил. Но боль твою облегчать? Не дождешься. После того, что ты сделал с Энн.

Вот как я ответил. Меня бешенство душило, я шипел, а не говорил.

– Это не Энни была, Томас. Не наша Энни. Я ж тебе помочь хотел, клянусь!

Бриджид утверждает, что нашла в комоде «подробный план убийства Майкла Коллинза» – некие листки, исписанные рукой Энн. Листки забрал Лиам. Он, в свою очередь, говорит, что потерял их в озере. Оба считают Энн самозванкой. В известном смысле они правы. Энн действительно была не той, за кого себя выдавала. Но, Господи, как же они заблуждаются! Подавляю желание вцепиться Лиаму в глотку и проорать ему в уши всё, что о нем думаю.

– Томас, она и впрямь была похожа на Энни. Но она другая женщина! – упирался Лиам, не забывая стонать. На жалость бил.

И тут меня посетила страшная догадка. На миг я даже сознание чуть не потерял.

– Откуда такая уверенность, Лиам?

Трудно было задать этот вопрос. Хотел ли я знать правду, желал ли, чтобы она наконец-то открылась? Что-то подсказывало мне: Лиам не солжет.

– Почему ты настолько уверен? – повторил я еле слышным шепотом.

– Потому что настоящая Энни мертва. Вот уже шесть лет как мертва, – отвечал Лиам. Лоб его густо покрывала испарина, зрачки были расширены от боли.

За дверью операционной зашуршало. Бриджид. Определенно хочет войти. Я вскочил, запер дверь на замок. Присутствия Бриджид я бы сейчас просто не выдержал.

– Откуда ты знаешь?

– Сам видел. Она при мне умерла. Энни умерла.

– Когда и где?!

Я себя не помнил. Я кричал, да так, что звуки собственного голоса причиняли дополнительную боль моему истерзанному мозгу.

– В здании Почтамта. На Пасхальной неделе. Морфину дай! Сил нет никаких, в голове туман. Человек ты или кто? Всё скажу, только и ты мне помоги.

Я впрыснул ему в ляжку целый шприц. Выдернул иглу без намека на аккуратность, в угол швырнул. Лиам растекся по подушке. Облегчение, слишком очевидное, наступило поразительно быстро – Лиам начал хихикать. Мне было не до смеха.

– Рассказывай! – рявкнул я.

Лиам испугался, дурацкая улыбочка мигом сползла с физиономии.

– Да-да, сейчас. Погоди, Томми, дай сообразить.

Лиам глубоко вздохнул. Теперь, когда боль отступила, его мысли пустились блуждать в дальней дали. Взгляд сделался отсутствующим, речь – размеренной, как у древнего сказителя. Определенно, Лиам уже тысячу раз проговаривал свою версию про себя; теперь, затверженная назубок, она зазвучала в операционной.

– В ту ночь – в ту последнюю ночь – мы, засевшие в здании Почтамта, храбрились один перед другим. Каждый гнал картину, будто ничуть не боится: подумаешь, пути к отступлению отрезаны, подумаешь, всё в огне, крыша вот-вот рухнет, нас под собой погребет. Один-единственный выход был от огня свободен – на Генри-стрит. Все туда и повысыпали. Бегут, стреляют в кого Бог пошлет, своим же в спину. Я видел – я последним выскочил. Деклан – тот был в первых рядах. Помчался на прорыв вместе с О'Рахилли[57]. Ребята думали остальным путь очистить по Мур-стрит, а там – пулеметы. Скосили их, точно траву. Так вот и исполнилась мечта братишки моего – неувядаемой славой себя покрыть.