О чем знает ветер

Мы с Майклом остались одни. Я поднялась и стала собирать грязную посуду, чтобы как-то занять руки, да и голову заодно. Майкл тяжело вздохнул.

– Снова я причина хаоса в вашем доме, Энни. Хаос следует за мной повсюду, где бы я ни оказался.

– Пустяки. Знайте, Майкл: не наступит такой день, когда вы сделались бы нежеланным гостем здесь, в Гарва-Глейб, или в Дублине, – возразила я. – Для меня и Томаса большая честь принимать вас.

– Спасибо, – прошептал Майкл. – Я не заслуживаю твоего доброго расположения, Энни, это мне известно. Из-за меня твой муж редко бывает дома. Из-за меня он вынужден уворачиваться от пуль и тушить пожары, которых не разжигал.

– Томас очень дорожит вами, Майкл, и вашей дружбой. Он в вас верит. Мы оба в вас верим.

Мне удалось выдержать пристальный взгляд Майкла.

– Я редко ошибаюсь, Энни, но на твой счет ошибся. У Томаса душа – вне времени. Такой душе трудно пару найти. Томасу с тобой повезло. Я рад за него.

Сердце екнуло, глаза наполнились слезами. Я поставила стопку тарелок – еще расколочу, в таком-то состоянии. Рука сама легла на солнечное сплетение, будто я хотела подавить чувство вины. И неуверенности. И страха. И отчаяния. Каждый день я разрывалась между желанием предупредить (я считала, что это моя обязанность) и опасением: а ну как, произнеся роковые слова, назвав дату и место, я ничего не предотвращу, а лишь сделаю невыносимыми последние недели как Майклу, так и Томасу?

– Майкл, послушайте меня. Послушайте и постарайтесь поверить. Если не ради собственного… спасения, так хоть ради Томаса.

В горле стало сухо и гадко, словно я наглоталась пепла. На ум сразу пришла сцена прощания с Оэном – там, на озере, когда ветер подхватил и смешал с туманом его прах. Однако Майкл замотал головой, дескать, нет, нет, молчи, понял уже, что ты сообщить пытаешься.

– Известно ли тебе, Энни, что в тот день, когда я появился на свет, моя матушка по дому хлопотала до самых родов? Моя сестра Мэри видела: ей больно, происходит что-то необычное – но матушка не стонала, не жаловалась. До последнего момента была на ногах. Знала, что за нее работу никто не сделает. – Рассказывая, Майкл удерживал мой взгляд. – Я восьмой ребенок в семье, самый младший. Матушка родила меня ночью – одна. Сама справилась. Мэри потом говорила, что она чуть свет уже снова за работу взялась. Каждый день, Энни, она с зарей приступала к своим обязанностям. До самой смерти. В ней сила была неукротимая, необоримая. Она любила свою страну. И свою семью.

Майкл глубоко вдохнул. Воспоминания о матери до сих пор причиняли ему боль. Что ж, вполне понятно. Я сама не могла о дедушке подумать, чтобы в горле ком не образовался.

– Матушка умерла, когда мне было шестнадцать. Я чуть рассудка не лишился с горя. Но сейчас… сейчас я… доволен, что ее уже нет. Она тревожилась бы за меня, страдала бы. Слава богу, матушке не пришлось решать, правильно или нет я поступил, подписав Договор; слава богу, ей не суждено пережить меня.

Кровь застучала в висках, в ушах, да так, что пришлось отвернуться. Происходившее в этой комнате происходило не впервые. Сам факт моего присутствия был частью истории, а совсем не вариантом развития событий. Доказательством тому служат фотокарточки. Свидетель – мой родной дед. Всё мною сказанное и НЕ сказанное уже вплетено в исторический контекст, да, именно так.

Но я знала, при каких обстоятельствах Майкла Коллинза настигнет смерть. Я знала, где и когда это случится.

Томас, может, и догадывался, что мне известно о смерти Майкла, но никогда не спрашивал. Сама я тему не поднимала. Я щадила мужа, не озвучивая ни точную дату, ни даже факт убийства, но я не щадила себя. Тайна лежала бременем на моей душе, выплескивалась в ночных кошмарах. Я была словно заговорщица. Самое плохое – зная и день, и час, и место, я не знала имени убийцы, а разве можно предупредить о безымянном, безликом враге?[55] Ладно, по крайней мере предупрежу о самом покушении. Потому что больше не в силах молчать.

Майкл, кажется, угадал мои мысли.

– Не надо, Энни. Когда случится, тогда и случится. Что это будет, причем скоро, я и сам чувствую. Мне банши[56] уже во сне являлась, да не единожды. Смерть, Энни, давно взяла мой след. Не хочу знать, когда и где она вцепится мне в глотку.

– Вы нужны Ирландии, Майкл, – возразила я.

– Не больше, чем ей нужны были Джеймс Коннолли, Том Кларк, Шон МакДиармада или Деклан Галлахер. У каждого своя роль. И свое бремя. Когда я погибну, другие появятся.

Что мне оставалось? Только головой качать. Другие, конечно, появятся, встанут в строй, но такого героя, как Майкл Коллинз, в Ирландии больше не родится. По крайней мере, в обозримом будущем. Люди вроде Майкла, Томаса или моего деда – из категории незаменимых.

– Тебе тяжело, да, Энни? Видишь, и у тебя бремя имеется – ты знаешь, что будет, а предотвратить трагедию не можешь.

Я кивнула и расплакалась, совершенно беспомощная. Должно быть, Майкл прочел отчаяние на моем лице, понял: еще секунда – и я не выдержу. Потому что легче, куда как легче переложить груз на чужие плечи, нежели тащить самой. Майкл шагнул ко мне, в предупреждающем жесте вскинул руку. Навис надо мной, приложил палец к моим губам. Взгляд его был тверд.

– Ни слова, Энни, – прошептал он. – Ни слова. Пусть клубок судьбы катится туда, куда ему суждено катиться. Пощади меня. Пожалуйста. Подумай, каково мне будет считать дни до собственной смерти.

Я кивнула, Майкл распрямился. Он не сразу отнял палец от моих губ, словно боясь, что я проявлю столь понятную женскую слабость. Безмолвный спор продолжался между нами несколько мгновений. Две воли сошлись в схватке – грудь на грудь; не преуспев с наскоку, каждая заняла оборонительную позицию, принялась возводить стены. Но вмешался разум, позволив нам обоим достичь соглашения. Мы одновременно выдохнули. Я утерла слезы, ощущая странное, ни с чем не сообразное освобождение.

– Тебе надо беречься, Энни. Томми уже в курсе? – мягко спросил Майкл. В голосе еще слышалось недавнее смятение.

Потрясенная, я отступила на шаг. Я ведь сама еще уверена не была.

– Это вы о чем?

Майкл широко улыбнулся.

– Ясненько. Ладно, сохраню твою тайну. При одном условии: ты тоже будешь помалкивать. Насчет меня. Ну как, заметано?

– Не понимаю, что вы имеете в виду! – Я продолжала отпираться, борясь с головокружением.

– Мне казалось, я один такой хитрый. Оказывается, ты тоже. Отрицай, отвлекай, опровергай! – Майкл заговорщицки подмигнул. – Проверенная тактика, Энни.

И он вышел, но не прежде, чем отрезал кусок жареной индейки и шлепнул его на ломоть хлеба. Вот не думала, что подобные потрясения возбуждают аппетит.

Впрочем, на пороге Майкл задержался.

– Полагаю, Томми знает. Не зря ведь он врач. Да тут любой догадается, у кого есть хоть капля наблюдательности. Твои щечки стали как розы, в глазах особый блеск. Поздравляю, Энни. Честное слово, даже будь это дитя моим, я бы и то сильнее не радовался.

И он опять подмигнул.






* * *


«22 августа 1922 года Майкл Коллинз отправится в графство Корк. Товарищи будут умолять его остаться в Дублине, но он не послушает. Он погибнет от выстрела, произведенного из засады в долине под названием Бил-на-Блис, то есть “цветочная чашечка”».

Всё, что мне было известно о гибели Майкла Коллинза, я доверила бумаге. Зафиксировала каждую подробность, каждую версию. Сама дата и точное время смерти, эти два набора идентичных цифр – 22.08.22, 22.08.22, – преследовали меня, представлялись заглавием нового романа. Я не смогла воспротивиться их зову, я должна была их записать – и записала. Пошла на компромисс в договоре с Майклом. Решила для себя: буду молчать вплоть до трагической даты, как Майкл и просил; буду сглатывать пепел, давиться сухой горечью. Но, когда настанет 22 августа, всё расскажу Томасу. И Джо О'Рейли. Пусть запрут Майкла, свяжут, пусть удерживают в безопасном месте, даже если для этого потребуется приставить дуло к его виску. А если… если я сама к тому времени… перемещусь, Томас найдет записи и поймет, как сохранить Майклу жизнь. Может, благодаря мне история станет развиваться по иному сценарию.

Я писала, пока рука не затекла. Слова чернилами выводить – совсем не то что по компьютерным клавишам стучать. От собственного почерка я сама всегда кривилась, если выпадало черкнуть какую-нибудь коротенькую записку. Зато процесс меня успокоил, как, пожалуй, ничто другое не успокоило бы.

Я положила листки в конверт, запечатала его и спрятала в комоде, среди белья.





* * *


14 апреля противники Договора захватили дублинское здание Четырех Судов на набережной реки Лиффи и объявили его штабом республиканцев. Также им в руки попали несколько зданий на Саквилл-стрит и тюрьма Килменхэм. Радикалы принялись совершать вылазки к оружейным складам. Всё награбленное у Свободного государства оседало в новоявленном «штабе». Словом, это было начало затяжного конца.

– Эх, Энни! – посетовал Майкл. – Могла бы и предупредить!

Томас метнул на него мрачный взгляд, и Майкл сразу смутился, волосы обеими руками взъерошил.

– Извини, Энни. Одичал я. Забываюсь порой.

Майкл спешно покинул Гарва-Глейб вместе со своим отрядом, включая и парня, раненного шрапнелью. Томас колебался, но в итоге стал паковать медикаменты. Вероятность боя за здание Четырех Судов была велика, в Дублине мог понадобиться врач.

Оэн сник. Еще бы – такие славные гости уезжают. Конец веселью, значит.

– Док, возьми меня с собой, – канючил Оэн. – И маму тоже!

Томас отказался. Обещал не задерживаться в Дублине. Захват здания Четырех Судов свидетельствовал об эскалации конфликта между сторонами и грозил кровопролитием. Увы, я не помнила деталей и, следовательно, не могла отговорить Томаса от поездки. Знала только, что здание взорвется. Огня и грохота будет много – шарахнут все похищенные боеприпасы. Люди погибнут, хорошие люди. Но детали – время взрыва, количество жертв – испарились из моей памяти.

– Майкл меня справедливо упрекнул, – произнесла я. Мы были в кабинете, Томас закрывал чемодан. – Я не тем поглощена. Больше усилий надо было приложить. Отдельные даты и события – будто вспышки в моей голове. Даже ночью покоя не дают. Зато другие – как провалы. Мне следует их помнить, а я не помню. Постараюсь исправиться.

– Такие выпады, как нынче, Мик позволяет себе только с близкими людьми, – успокоил Томас. – Можешь считать его упрек признаком особого доверия и дружбы.

– И поэтому ты его чуть взглядом не испепелил? Еще минута – и в ухо ему заехал бы?

– Это другое. Мик может доверять тебе или не доверять, но хорошие манеры никто не отменял.

– Свирепый вы, оказывается, доктор Смит.

Томас наконец-то справился с замками и шагнул ко мне. Выражение лица было плутовское.

– Графиня, вы ничего не хотите сообщить вашему законному супругу?

Он оказался так близко, что мои соски коснулись его торса. Я едва не застонала. Захотелось одновременно обнять Томаса и защитить грудь. Томас поцеловал меня в макушку. Его ладони скользнули мне на бедра и выше, большие пальцы чуть надавили на два набухших конуса грудей.

– Для тебя любое прикосновение болезненно. Ты расцвела. И у тебя с января не было регул, – прошептал Томас.

Насчет «любого» прикосновения он ошибся – на это конкретное всё мое существо откликнулось совсем не болью.

– У меня вообще цикл нерегулярный. И я никогда не беременела – откуда мне знать наверняка? – Я сама не понимала, почему столь упорно запираюсь.

– Зато я знаю наверняка, – произнес Томас, взял мое лицо в ладони и поцеловал – благоговейно и без всяких эротичных штучек, словно дитя находилось у меня во рту, а не во чреве.

– Как же я счастлив, Энн! Скажи, это дурно – быть счастливым, когда весь мир с ног на голову перевернулся?

– Нет. Мой дедушка однажды назвал счастье способом выразить благодарность Всевышнему. Благодарность не может считаться чем-то плохим.

– Интересно, сам-то он от кого эту мысль перенял?

Томас говорил шепотом. Глаза его сделались совершенно синими – смотреть было больно, не смотреть – невозможно.

– Помнишь, Оэн признался, какое желание на клевер загадал? Ну, насчет семьи? – спросила я, внезапно погрустнев. – Мне страшно, Томас. Я не представляю, чем всё обернется, какое будущее нам уготовано. Начинаю рассуждать – ум за разум заходит.

С минуту он молчал, не отпуская моего взгляда.

– А насчет веры, Энн, дедушка тебе, случайно, ничего не говорил?

Ответ явился как легчайшее дуновение, причем я его не ухом уловила, а сердцем, в ту же секунду снова став несчастной маленькой девочкой, которая вместе с дедушкой бодрствует в ветреную ночь. Мир той девочки столь удален от здешнего как во времени, так и в пространстве, что кажется нереальным.