О чем знает ветер

– Хотя бы потому, что я не смогу подтвердить… свою личность.

– Кому оно нужно, подтверждение? Мы с тобой знаем, кто ты. И Господь знает. Этого достаточно.

Томас чмокнул меня в лоб, в нос, в обе щеки. Он медлил касаться моих губ – ждал ответа.

– Но… что люди скажут? Бриджид, например, – как она это воспримет?

– Люди, и Бриджид – первая, скажут: «Совет да любовь».

Томас коснулся моей верхней губы, затем – нижней, захватил обе, как бы говоря: почему ты сомневаешься? Просто доверься мне!

Я отстранилась.

– А Майкл? Как он отреагирует?

Отчетливо представилось: Майкл Коллинз поздравляет Томаса, а через минуту шепчет мне на ухо: «Будь осторожна, Энни».

– Мик ляпнет что-нибудь неуместное; может, и спошлит. А потом расплачется. У него душа нараспашку. Ненавидит – неистово, любит – без оглядки.

– А если…

– Энн. – Томас взял мое лицо в ладони, большими пальцами запечатав поток дурацких вопросов. – Я тебя люблю. Очень сильно. Безумно. Я хочу связать наши жизни всеми возможными способами. С сегодняшнего дня и навсегда. Просто ответь: ты хочешь выйти за меня?

Ничего на свете я так сильно не хотела, ничегошеньки. И я кивнула и улыбнулась молча: да будет так. Ладони Томаса скользнули мне на плечи, губы снова прильнули к губам, где им было самое место.

Несколько секунд я тешилась надеждой на стабильность. Я наслаждалась вкусом милых губ – больше ничего для меня не существовало. Обещание вечной любви и верности пело между нами, как струна, и я дерзнула подтянуть мотив.

А потом налетел ветер, нагнал облако на луну, а потом хрустнула ветка под чьей-то ногой и вспыхнула спичка. Завиток сигаретного дыма повис в воздухе, и мы синхронно вздрогнули за долю секунды до того, как из темноты послышалось:

– Стало быть, это правда. Насчет вас двоих. Мать говорила, да я верить не хотел.

Инстинктивно я дернулась с целью высвободиться из объятий, но Томас продемонстрировал отличную реакцию – удержал меня, причем задвинул себе за спину, и всё одной рукой. Сам он шагнул к незнакомцу.

Я сначала приняла его за Лиама – тот же рост, та же осанка, да и голос похож. Детали скрывала темнота. Однако Томас (тон его мигом сделался ледяным) назвал другое имя, и я выдохнула. Слава богу, обозналась. В Гарва-Глейб явился не Лиам, а Бен – самый старший из братьев Галлахеров. Раньше я его не встречала.

– А ты расцвела, Энн, – продолжал Бен Галлахер, чуть наклонив голову в мою сторону.

Сарказм в голосе не сулил ничего хорошего, выражение лица скрывала кепка, надвинутая максимально низко. Прежде чем заговорить с Томасом, Бен поднес к губам папиросу и основательно затянулся.

– У тебя в гостях Коллинз. Всё с тобой ясно, Томас. Так-то ты делу нашему верен. Хотя… какой верности и ждать от тебя, когда ты с женой братишки моего милуешься?

– Мик – мой друг, поэтому я его пригласил, – произнес Томас, игнорируя вторую часть обвинения.

Что он мог сказать? Что я не жена Деклана? С другой стороны, будь даже так, получается, я уже шестой год вдовею!

– Мне помнятся времена, – продолжал Томас, – когда и ты, Бен, называл Майкла Коллинза другом.

– Тогда у нас общее дело было. Боролись мы вместе, Томас.

– За что же вы боролись, а, Бен?

Томас говорил мягко, очень мягко; даже я с трудом уловила, что тон его на самом деле полон яда. Бен Галлахер, судя по ответу, тоже этот яд различил.

– Будто не знаешь! За свободу Ирландии! – Папироса полетела в траву, осталась лежать затухающим светляком. – Или ты в своей усадьбе сильно разнежился? Чего бы и не разнежиться – при таких-то влиятельных знакомых да с женкой лучшего дружка под боком? Забыл, что ирландцы семь столетий страдали и продолжают страдать?

– Для свободы и независимости Ирландии Майкл Коллинз сделал столько, сколько нам с тобой и не снилось, – убежденно заявил Томас. На последних словах голос его зазвенел.

– Чего? Да он своим поганым Договором каждому ирландцу в спину нож всадил! Мы разве за эти вот унизительные условия кровь проливали? Еще бы чуть – и победа за нами была бы, а Коллинз знаешь что сделал? Слил нас всех, вот что!

– Не говори так, Бен. А то британцы и это заполучат.

– Что они заполучат?

– Сплоченность нашу. Они по всей Ирландии следы оставили, но нельзя, чтобы им главное удалось – разобщить ирландский народ. Разделить семьи, поссорить друзей. Это же их план: чтобы у нас междоусобица началась. До сих пор мы выживали за счет сплоченности, а тут возьмем – да и сами за британцев всю грязную работу сделаем. Они ведь только этого и ждут. У них ставка сейчас на гражданскую войну. В которой не мы победим, не та или иная ирландская группировка, а снова, снова победят британцы!

– Выходит, в шестнадцатом парни зазря погибли? И потом тоже? Это впустую было? – Бен сорвался на крик.

– Если ирландцы друг на друга ополчатся – тогда да, тогда – впустую, – урезонивал Томас.

Бен затряс головой, не желая слушать.

– Борьба продолжается, Томас. Кто Ирландию отстоит, если не мы? Кто, я тебя спрашиваю?

– Насколько я понял, твоя личная верность распространяется только на тех ирландцев, которые полностью с тобой согласны? Остальных в расход, так, что ли? Не сработает, Бен, не рассчитывай.


– Не сработает, говоришь? А ты вспомни-ка шестнадцатый год. Кто нас поддерживал? Да никто. Освистывали нас, бранили, дрянью всякой закидывали, когда черно-пегие после капитуляции прогулку нам устроили по дублинским улицам. Лишь потом одумался народ, сообразил, что к чему, когда лидеров Восстания казнили. Да ты память-то напряги! Через восемь месяцев заключенных выпустили из Фронгоха – как их встречали, а? Уже иначе совсем! Как героев! Нет, Томас, людям свобода нужна, даже ценой войны, если иначе не выйдет. После всего достигнутого отступать – это предательство!

– Заладил: вспомни да вспомни! Помню я всё! Как люди гибли. Как Деклан у меня на руках умер. Я в своих друзей стрелять не намерен. Убеждения хороши до тех пор, пока не превращаются в оправдание братоубийственной войны. Любой раскол уже сам по себе поражение. Так-то, Бен.

– Кто ты такой есть, Томас Смит? – В голосе Бена сквозил неподдельный, почти мистический ужас. – От твоих слов Шон МакДиармада небось в гробу переворачивается!

– Я – ирландец. И я не подниму оружие против другого ирландца. Никогда. Вне зависимости от того, примут Договор или не примут.

– Слабак ты, Томас, – процедил Бен. – Энни вернулась. Кстати, где ее нелегкая носила? Энн, тебя спрашиваю, где пропадала? – На секунду он перевел взгляд с Томаса на меня, лицом изобразил омерзение. – Впрочем, какая разница? Я говорю, Томас, тебя при ней развезло, куда только порох твой девался? Вот бы Деклан поглядел на вас обоих! – Бен сплюнул себе под ноги – плевок шлепнулся тяжело, будто жирный слизень. Бен отвернулся и зашагал прочь, не забыв махнуть рукой, мол, хватит, сыт по горло тем, что видел и слышал.

– Твоя матушка будет рада тебе! – крикнул Томас, всё еще надеясь уладить дело. – Давненько ты не заглядывал, она соскучилась. Иди в зал, поешь, выпей. Отдохни. Рождество все-таки. Будь моим гостем.

– Гостем? На пару с Коллинзом? – Бен повел рукой на окна, за которыми виднелись силуэты танцующих. В одном окне, совершенно черный против света, ясно вырисовывался Майкл. Рядом с ним я узнала фигуру Дэниела О'Тула. Судя по жестикуляции, эти двое вели оживленный разговор. – Хоть бы кто Большому Парню шепнул: не маячь, а то, неровен час, пулю словишь.

Томас от такой почти не завуалированной угрозы окаменел. Через мгновение опомнился, крепче прижал меня к себе – и вовремя, потому что ноги мои подкосились. И тут в кустах раздался щелчок взводимого курка – этот звук ни с чем не спутаешь. Из своего укрытия шагнул Фергюс: папироса прилипла к губе, походка вразвалку – странный контраст со змеиным холодом в глазах и с блестящим револьверным стволом, направленным на Бена Галлахера.

– Кишка у тебя тонка, – небрежно бросил Фергюс, не снисходя даже до презрения к противнику.

Бен вздрогнул, рука сама собой легла на пояс.

– Даже не пытайся, – процедил Фергюс. – В доме полно порядочных людей. Не порть им Светлый праздник.

Бен опустил руки по швам.

– Если ты намерен войти в дом, сначала я заберу у тебя ствол – ты ведь именно ствол сейчас выхватить хотел, да? – зловещим тоном продолжал Фергюс. – Если ты в дом не пойдешь, я всё равно тебя обезоружу. Для твоей же пользы, чтоб ты до утра дотянул. А вообще, ехал бы ты в Дублин.

Фергюс пожевал губами, папироса упала, и он, не опуская глаз, втоптал ее в землю. Шагнул к Бену, спокойно и деловито обыскал его, отнял нож, спрятанный за голенищем, и пистолет (кобура висела на брючном ремне).

– У Бена тут мать и племянник. Он член семьи, – пояснил Томас.

Фергюс только хмыкнул.

– Это мне из разговора стало понятно. Слышь, ты, дядюшка Бен! Хочешь с родными повидаться – чего тогда по кустам шныряешь, а?

– Ну да, я пришел матушку навестить, – обиженно заговорил Бен. – Взглянуть на свою невестку, которая из мертвых восстала. С племянником повозиться да вот с Томасом потолковать. Я уже пятое Рождество в Гарва-Глейб встречаю. Не знал я, что Коллинз тоже тут. Пока не решил, оставаться или нет.

– А Лиам? Лиам тоже приехал? – вымучила я. Сама знала, что голос дрожит, и Томас это почувствовал – напрягся весь.

– Нет, он в Йогале. Пока сюда не собирается. Работы невпроворот. Война на носу, – нехотя отвечал Бен.

– В Гарва-Глейб войны нет и не будет, – отрезал Томас. – По крайней мере нынче. Ты меня понимаешь, Бен?

Бен кивнул, заиграл желваками. Лицо выражало отвращение и ненависть к нам троим.

– Зайду повидаюсь с матерью и с Оэном. Переночую на сеновале. Утром меня здесь не будет.

– Давай, топай впереди меня, и без глупостей, – скомандовал Фергюс. – Если что – стреляю. – Действительно, он держал Бена на мушке. – И не вздумай к мистеру Коллинзу приближаться.



24 декабря 1921 г.

На рубеже веков – девятнадцатого и двадцатого – что-то изменилось в Ирландии. Я бы назвал произошедшее культурным возрождением. Мы по-прежнему, как привыкли с детства, пели старинные песни и слушали легенды, но теперь в них стал открываться новый смысл. Нас, всех вместе и каждого в отдельности, обуревали предчувствия. Если раньше мы просто гордились ирландской историей и культурным наследием, а также легендарными предками, то теперь гордость переродилась в настоящее благоговение. Нас всех – меня, Мика Коллинза, Бена, Лиама и Деклана Галлахеров – учили любить Ирландию. Но вот двадцатому веку почти сравнялось двадцать два года, и я впервые в жизни задумался: а что это значит на самом деле?

После конфронтации с Беном Галлахером мы – Энн и я – в дом не пошли. Мы остались на воздухе. Обоих колотила нервная дрожь.

Чуть успокоившись, Энн прошептала:

– Неуютно мне в этом мире, Томас. Другая Энн его понимала, а я никогда не пойму.

– О каком мире вы говорите, Графиня?

Я задал вопрос, отлично зная, что Энн имеет в виду.

– О мире Бена Галлахера и Майкла Коллинза. В этом мире люди из одного лагеря в другой переходят запросто, будто улицу пересекают. Мне известно, каков будет итог, но даже эта информация не дает понимания.

– Очень странно, Энн. Почему так происходит?

– Постараюсь объяснить. Ты, Томас, в этой реальности жил и продолжаешь жить. А для меня Ирландия – нечто почти сказочное. Баллады, легенды, мечты. Я всегда знала лишь ту Ирландию, которую был готов открыть мне Оэн. А в его случае эмиграция сгладила острые углы, затянула дымкой всё плохое и страшное. Наверно, это нормально – каждому человеку иметь собственную картинку. Только мне картинка с подписью «Ирландия» досталась из вторых рук. Я не видела и не могла прочувствовать ни ужасов угнетения, ни противоречий революции. Никто не учил меня ненавидеть.

– По-твоему, нас этому учили?

– Да.