О чем знает ветер

– На тебе, Энн, лица нет от усталости, – возразил Томас. – А Элинор теперь весь вечер будет думать, чем она не угодила. Кроме того, ей позволено забирать домой остатки еды, а сегодня она такой возможности была лишена.

Пергаментные щеки Бриджид вспыхнули.

– По-моему, – срывающимся на лай голосом начала она, – Энн в немалом долгу перед вами, доктор Смит. Чем раньше она начнет отрабатывать, тем лучше.

– Со своими долгами, равно как и со своими должниками, я сам в состоянии разобраться, – выдал Томас ледяным тоном.

Бриджид всю передернуло.

– Сначала двое на содержании были, теперь третья нищенка прибавилась, так, доктор Смит?

– Мама никакая не нищенка! – Оэн просиял всеми веснушками разом. – Она сережки продала, и теперь она богатая!

Бриджид, скрежетнув стулом по полу, резко поднялась.

– Пойдем, Оэн. Пора мыться и спать. Пожелай доктору Смиту спокойной ночи.

Оэн заупрямился, хотя давно и с аппетитом поел.

– Нет, пусть мама расскажет мне про свирепого пса, которого сразил Кухулин!

– Не канючь, Оэн, – мягко произнес Томас. – Мама устала. В другой раз послушаешь про пса. Ступай с бабушкой.

– Спокойной ночи, Док, – почти всхлипнул Оэн. – Спокойной ночи, мамочка.

– Спокойной ночи, Оэн, – отвечал Томас.

– Спокойной ночи, мой дорогой, – отозвалась я и послала Оэну воздушный поцелуй.

Он живо утешился, чмокнул собственную ладошку и помахал мне, кажется, проделав это впервые в жизни.

– Оэн! – скривилась Бриджид.

Мальчик сразу поник, даже ссутулился, однако послушно поплелся вслед за своей суровой бабушкой.

Когда шаги обоих стихли на лестнице, Томас ска зал:

– Энн, иди и ты к себе, пока прямо над тарелкой не уснула. Я сам тут приберу.

Я живо поднялась.

– Нет, Бриджид права. Ты меня приютил. Без вопросов.

– Без вопросов? – вскинулся Томас. – Я тебе не один вопрос задал и не два!

– В смысле, без претензий, – поправилась я. – Точнее, вот как: когда меня страх не терзает, я преисполнена благодарности.

Он отнял у меня стопку тарелок.

– Тебе тяжелое противопоказано. Я сам отнесу тарелки, а ты можешь мыть.

Мы работали молча и неловко, хотя, подозреваю, дело не спорилось по разным причинам. Я совершенно не ориентировалась в чужой кухне, и от Томаса тут было мало проку. Едва ли он за всю жизнь вымыл тарелку или приготовил себе даже самое простое блюдо.

Сама кухня изрядно меня впечатлила. В ней имелись ле́дник, внушительных размеров раковина, два встроенных духовых шкафа и восемь электрических конфорок, да еще погреб, занимавший всё пространство под столовой, – почти невообразимая роскошь в предложенных обстоятельствах места и времени. Рабочие поверхности отличала идеальная чистота. Просто дух захватывало от этих удобных и дорогостоящих новинок, хотя я успела прочесть первые страницы дневника Томаса и знала, откуда у него и сама усадьба Гарва-Глейб, и деньги. Знала я также об ответственности, которую, по убеждению Томаса, налагает на человека такое богатство.

Всё недоеденное я собрала в отдельную посудину. Пойдет поросятам. В усадьбе ведь держат и поросят, и кур, и овец, и лошадей – за ними ухаживают братья Мэйв О'Тул. Ничего похожего на моющее средство не нашлось, поэтому я оттерла тарелки и блюдца, как сумела, и составила горкой в раковине. Томас убрал со стола, кое-что отправил в ле́дник, а хлеб и масло отнес в погреб. Я вытерла столешницу, подивилась толщине и добротности древесины, а также умелости рук, которые стряпали и прибирали здесь до моего появления. Уж конечно, с утра пораньше Бриджид явится в кухню, все углы обнюхает – вот почему я, не имея конкретных инструкций, старалась не упустить ни одной мелочи.

Заметив, что я покончила с уборкой, Томас спросил:

– Почему тебя терзает страх?

Я закрутила кран и насухо вытерла руки, напоследок обежав глазами кухню и убедившись, что мышам, если они вдруг появятся, после нас с Томасом тут ничего не перепадет.

– Энн, по твоему утверждению, ты преисполнена благодарности, когда тебя не терзает страх. Так по какой причине он тебя терзает?

– Просто всё слишком… неопределенно, – вымучила я.

– Бриджид уверена, что ты снова сбежишь, причем вместе с Оэном. Поэтому она так… гм… нелюбезна.

– Да не сбегу я! Зачем мне сбегать? И потом куда бы я, интересно, направилась?

– Вот и я о том же. Где-то ведь ты пропадала пять лет. Где?


Я отвернулась, не в силах выносить этот натиск.

– Никогда я бы так не поступила, Томас. Это было бы подло по отношению к Бриджид и к Оэну. И к тебе. Вдобавок Гарва-Глейб – дом Оэна.

– А ты – его мать.

Прояснить бы ситуацию раз и навсегда, признаться, что не имею прав на Оэна – если только любовь не считается правом. Но признание разлучило бы меня с бесконечно дорогим существом, и поэтому Томас услышал единственную фразу, за правдивость которой я отвечала на сто процентов.

– В Оэне вся моя жизнь.

– Знаю, Энн. Если я в чем-то уверен, так это в твоей любви к Оэну, – вздохнул Томас.

Я поймала его взгляд.

– Клянусь, что не заберу Оэна из Гарва-Глейб.

– Насколько я понял, ты не можешь поклясться, что сама не покинешь Гарва-Глейб, – процедил Томас. Нашел-таки слабое место в моей броне.

– Ты прав, – прошептала я. – Насчет этого ты прав.

– В таком случае, пожалуй, тебе лучше уйти сейчас, Энн. Не собираешься оставаться – уходи, покуда непоправимого не наделала.

Он не сердился и не обвинял. Голос был тих и мягок, глаза туманила печаль. В горле у меня образовался предательский ком. Вероятно, заметив мои слезы, Томас привлек меня к себе, стал гладить по волосам, по спине – так обычно утешают детей. Я не расслабилась в его объятиях, не дала воли слезам. Внутреннее напряжение не отпускало. Пришлось отстраниться, иначе панический страх, что все эти дни буквально наступал мне на пятки, – этот страх неминуемо прорвался бы. Схватившись за раненый бок, я почти бегом бросилась вон. Только бы донести отчаяние до спальни, только бы не расплескать.

– Энн, постой!

Впрочем, мчаться за мной Томасу не пришлось. Хлопнула входная дверь, и через секунду Томас был взят в кольцо. Родители Элинор, одетые в чистое, но латаное-перелатаное, нагрянув внезапно, позволили мне юркнуть в коридор. Я затаилась, и вот что услышала:

– Доктор, наша Элинор говорит, миссис Галлахер ее рассчитала! Одному Господу ведомо, как бедная девочка с дороги не сбилась, слезами заливаючись! Чем она не потрафила, доктор? Чем? – квохтала миссис О'Тул.

– Вы, доктор, наш благодетель, без вас мы бы всем семейством вовсе пропали! – подхватил мистер О'Тул. – Скажите по совести, разве может девчонка исправиться, коли не знает, в чем ейная провинность?

Не зря Томас упрекнул Бриджид. О'Тулы расшифровали слишком ранний приход старшей дочери именно как увольнение.

Бедный Томас. Трудно, наверно, быть правым всегда и во всем. «Не собираешься оставаться – уходи». Гм, пожалуй, он и тут не ошибся. Пожалуй, мне действительно следует уйти сейчас.

Может, я бы и ушла – если бы знала как.



28 ноября 1920 г.

В прошлую субботу завтракал с Миком в Дублине, на Графтон-стрит, в кафе «Каир». Ели яичницу с беконом. Мик обычно ест будто на скорость – хватает огромные куски, уставившись в тарелку. Для него пища – топливо: чем скорее «заправится», тем скорее продолжит движение. А передвигается он совершенно свободно. Его бесстрашие сродни браваде. В своем ладном сером костюме и в котелке, оседлав велосипед или пешком, Мик носится по городу, улыбается и приветственно машет тем, кто ведет на него охоту. Порой он даже вступает с ними в учтивые беседы! Возможно, это особая тактика: как-то неприлично хватать того, кто сам бежит на ловца. И до сих пор эта тактика срабатывала.

Однако в субботу Мик был напряжен. В определенный момент он даже отвлекся от яичницы, весь подался ко мне и прошептал:

– Вон за тем столиком сидят кокни. Да не пялься ты! Выжди малость, урони салфетку, нагнись за ней – тогда и гляди.

Я сделал глоток черного кофе, моя салфетка как бы случайно упала на пол. Посетителей было немного. Наклоняясь с притворным ревматическим скрипом, я увидел: у дальней стены действительно сидит подозрительная группа. Вне всякого сомнения, Мик говорил именно об этих людях. Они были в костюмах-тройках, они ели, не снявши шляп. Сами же шляпы, сильно, даже нарочито сдвинутые на правую сторону лица, притягивали внимание, но всякий посмевший вытаращиться ясно читал во взгляде предупреждение: «Занимайся своими делами». Не знаю, с чего Мик взял, будто эти люди – кокни, но относительно того, что они британцы, двух мнений не возникало. Я насчитал пять человек за одним столиком, а сколько за другим, не разглядел. По их мимике, по тому, как один из них давал прикурить остальным, я понял: они – вместе, и они опасны.

– Хороша компашка? – еле слышно спросил Мик. – Заметь, это еще не все. Ну да ладно, завтра их не будет.

Я не стал уточнять, что он имеет в виду. Взгляд Мика был холоден, губы поджаты.

– Кто они, Мик?

– Их называют Каирской бандой – может, по месту встречи. Чем-то им это кафе приглянулось. А посланы они Ллойдом Джорджем для ликвидации меня.

– Слушай, Мик. Раз тебе известно, что они за птицы, так, наверно, и они тебя в лицо знают? Не грозит ли нам свинца наесться?

Эту тираду я выдал, загораживая рот кофейной чашкой. Пришлось поставить ее на блюдце – руки слишком дрожали, но не от страха. Нет, страх был, только боялся я не за себя, а за Мика. И негодовал на его беспечность.

– Я ими займусь, – улыбнулся Мик. Куда только девалось нервное напряжение. Впрочем, ясно куда – Мик его мне передал.

Он поднялся, нахлобучил шляпу, расплатился за завтрак. Не оглядываясь, мы с ним покинули кафе.

На следующее утро, еще до рассвета, в Дублине было четырнадцать трупов. В основном погибли члены спецподразделения, присланного из Британии для расправы над Майклом Коллинзом и его людьми.

К обеду силы британской короны стояли на ушах, возмущенные убийствами своих офицеров. На стадион в Кроук-парке, где дублинцы играли в футбол с командой из Типперэри, были направлены бронированные легковые и грузовые автомобили. Первыми их увидели билетеры – и бегом бросились в глубь парка. Черно-пегие начали преследование; позднее они утверждали, что приняли билетеров за солдат ИРА. Оказавшись в парке, черно-пегие открыли огонь по зрителям футбольного матча.

Кто-то погиб в давке. Кто-то был застрелен. Итоги: шестьдесят раненых, тринадцать убитых. Целый вечер я перевязывал раны, гадал о степени собственной вины в этом кровавом ужасе, негодовал на тех, чьим попущением дело зашло так далеко, и молился о скорейшем конце террора.

Т. С.