Ничей ее монстр

Наверное, я кричала очень громко кричала потому что у меня болели уши и горло.

— Как ребенка назовешь, думала? Слышишь меня? Глаза не закрывать. Давай, милая, потерпи. Все хорошо у бабы Усти получается, все хорошо.

И на живот мне давит, а я от боли даже голос ее не слышу, точнее слышу, а слова разобрать не могу. Нееет. Я буду слушать. Не умру. Ему назло. Чудовищу этому. И ребенку умереть не дам. Я сейчас возьму себя в руки и … все получится. Глаза широко распахнула и встретилась взглядом с глазами знахарки. Она ободряюще мне улыбнулась и вниз посмотрела между моих ног.

— Даааа, вот так, есть. Развернули. А теперь давай тужиться, милая. И останавливаться, когда я скажу. Умница, ты умница. Сейчас уже так больно не будет.

Но больно было. Везде. И там, где сердце особенно. Но я больше глаза не закрывала, я, сцепив зубы, слушала Устинью и делала все что она говорит. Рычала и запрокидывала голову, рвала простыни скрюченными пальцами, обливаясь потом, но не позволяла себе снова погрузиться в тот горький туман. Мы выживем оба. Вопреки всему выживем. Мы сильные!

— Умница, девочка, давай сильнее, выталкивай его. Головка уже у меня в руках. Давай, полночь почти.

Я впилась ногтями в матрас, напрягаясь изо всех сил с громким воплем:

— Захаааар! Ненавижуууу!

И наступило облегчение, словно вся боль с этим диким криком из меня вышла. А потом услышала совсем другой крик такой пронзительный и тоненький от которого все внутри сжалось, сердце судорожно подпрыгнуло и слезы по щекам покатились. И тут же все забылось.

— Ух, богатырь какой… Красавец. Смотри, дочка, какой славный сын у тебя. Ровно в двенадцать ночи родился.

И на грудь мне положила горячий комочек, Я посмотрела на сморщенное личико, на приоткрытые глазки и заревела громко навзрыд.

— Вот теперь можно и поплакать. От счастья.





* * *


— Я не понимаю зачем дежурить здесь? Сидеть у его палаты? Он же как растение. Ни шевелится, ни каких признаков жизни. Сколько времени уже так. Врачи ж сказали, что это все. Не очнется он никогда. Зачем тут сидеть?

Лариса посмотрела в окно на стене, поправила пепельно-русые волосы с высветленными концами, выпячивая губы, позируя своему отражению в белом халате, и снова прижала к уху телефон.

— Не понимаю. Почему мы должны приезжать и оставаться тут? Он все равно ничего не понимает и не чувствует. Ему по фиг здесь мы или нет.

— Я сказала — должны!

Голос Светланы звучал железными нотками и Лариса поморщилась. Она не привыкла к таким переменам. Раньше всегда таким тоном говорил их отец. Но после аварии мать стала меняться. Теперь она повелевала в доме и слугам и она контролировала каждый шаг своих детей.

— Ничего мы ему не должны. Мы его видели раз в месяц по праздникам. Я подругам обещала сегодня в клуб пойти. Ну, мам, найми какого-то пусть посидит тут. Уже почти двенадцать ночи. Ну зачем я тут сидеть буду?

— Лара, ты — дочь, ты должна туда приезжать и дежурить иногда. Мы у всех на виду. Журналисты и репортеры следят за нами. Нужно вести себя подобающе. Ты ведь не хочешь, чтобы я в очередной раз заблокировала твои карточки?

— Папараци давно забыли о нем! Скоро новые выборы. И интересует совсем другой кандидат.

— Именно! И если мы хотим, чтобы это был…

В эту секунду глаза Ларисы широко распахнулись, и она опустила руку с трубкой. Она смотрела, как человек, лежащий на больничной койке, опутанный трубками и проводами, с обмотанной бинтами головой и лицом, приподнялся на постели и что-то прохрипел. Ей было не слышно, что именно. Все его приборы взорвались оглушительным писком, в палату тут же влетели врачи и медсестры. И из-за писка приборов она все же услышала его голос или ей показалось…

— Девочкааааа

— Мам… отец очнулся. — прошептала в трубку, — Только что на кровати встал. Какую-то девочку зовет… слышишь орет?





ГЛАВА 8




СПУСТЯ ПЯТЬ ЛЕТ



— Татьяна Алексеевна, подождите, — я обернулась, а следом мама одной из моих учениц бежит, запыхалась вся. Остановилась, глянула на часы — если задержусь опоздаю на электричку, а меня мой Григорий ждет. Он мужчина требовательный, обидчивый. Вовремя не приеду ворчать будет, как Устинья говорит.

— Да, Мария Александровна, что случилось?

— Вот Алечка моя, вот вы ее на выступление во Дворец брать не хотите, а почему? Она старается, она дома танцует.


— Алечка не выучила свой танец, она не знает движений, как я могу взять ее на выступление?

— Она выучит. Еще целая неделя есть.

— Недели не хватит все выучить. И не неделя, а два занятия всего. А нам выступать. Это важное выступление. Там будут только самые лучшие.

— Моя Аля лучшая!

— Давайте поговорим об этом потом. Пусть она подготовится уже к следующему выступлению. Выучит новый танец. Мне надо идти.

— Подождите, — она начала рыться в сумочке, потом протянула мне конверт.

— Что это?

— Ну это вам. Чтоб Алю мою взяли.

— Уберите немедленно, что за глупости! Я не возьму от вас ничего. Ваша Аля не умеет танцевать и никогда не научится потому что это вы хотите, чтоб она танцевала, а Аля хочет на плавание. Так что перестаньте мне тыкать деньги, а отдайте ребенка на другой кружок.

Я развернулась, чтобы уйти и услышала вдогонку.

— Сучка ты рыжая! Ничего и на тебя управа найдется! Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

Ускорила шаг не обращая внимание, я б могла ей и патлы за это повыдергать, но нельзя. Работы у меня больше нет. Только кружок этот при школе и то там копейки, но хоть что-то. Те деньги, что у меня были, давно закончились. А на шее у бабы Усти сидеть как-то не особо хотелось. Она конечно твердила, что нам всегг хватает, но нам не хватало. Совсем не хватало. Волченка и одевать надо было и кормить. Потом Устинья с кем-то договорилась, чтоб меня в школу в районном центре хореографом взяли. Без бумажек без ничего. Второй ее знакомый обещал выправить мне поддельный диплом выправить об окончании университета, но запросил много денег. Я не позволила бабе Усте свои сбережения отдать. К черту диплом. Волчек мой вырастет пойду доучусь. А пока что и так справимся. Здесь цивилизация мимо не то что проходила, а проползала. Вроде большой город рядом, а тут деревня доисторических времен и люди живут по-старинке. Бабу Устю все знают. Обе мне если и шепчутся, то по-тихому, чтоб она не пронюхала. Боятся. За глаза ведьмой обзывают. Ну и пусть боятся. Страх — это отличное чувство. Как говорил Захар… вспомнила и вздрогнула всем телом.

Пять лет прошло. ПЯТЬ ЧЕРТОВЫХ ЛЕТ! А я не забыла. А я сама не своя и своей никогда не стану. Да и как стать если живое напоминание бегает, настолько похожее на отца, что иногда хочется обнять и рыдать без остановки. Что несправедливая жизнь. Нельзя так. Нельзя жертву делать настолько похожей на убийцу.

— Эй, Татьяна! — окликнул Евгений Анатольевич, — Погодь! Куда торопишься!

— На электричку опоздаю, следующая через два часа, а меня сын ждет.

Завуч школы догнал, поравнялся со мной. Худой, высокий мужчина, хромающий на одну ногу. Евгений Анатольевич Кут. Его так и называли все Кутом.

— Ты с Андроновой не ругайся. У нее муж ты сама знаешь кто.

— Кто? Мэр вашего Мухосранска?

Встречалась я с мэрами, ваш по сравнению с одним их них агнец божий.

— Строптивая ты девка, Танька. Ох строптивая. У нас таких не любят. Ты чего упрямишься не берешь дочку ее?



— Потому что бездарная она. Ноги у нее косолапые. Но дело даже не в этом. Не нравятся ей танцы. Не хочет учить их. Мать насильно ее водит, а девочка мечтает плаваньем заниматься. Синхронным. У нее в телефоне фотки русалок и пловчих.

Она плие не может сделать. ПЛИЕ? Понимаете? Ноги поставить не может в правильную позицию. А я выступать ее поставлю?

— Поставь. Смотри она в обход меня пойдет к начальству. Твои документы запросят и… что я скажу? Что нет никаких документов? Меня попрут с этой школы.

Я остановилась так как ему было тяжело за мной угнаться.

— Евгений Анатольевич, я ее не возьму. Принципиально. Потому что выступление будет серьезное, а она танец не знает. А еще — я не люблю, когда мне угрожают. И взятки не беру. Пусть жалуется. Значит буду другую работу искать! Мне пора. До понедельника!

Побежала на электричку, предвкушая как сейчас приеду домой, а там баба Устя пирогов напекла, и Волчонок ждет меня. В окошко выглядывает.

Мимо автомобиль проехал и затормозил рядом.

— Садись подвезу.

Жвачку жует, глазами нагло на меня смотрит. Брат Алечки. Сынок местного воротилы. Не раз пытался ко мне прицепиться, но не получалось. Но теперь он явно был настроен решительно. В руке бутылка пива, курит. За рулем естественно.

— Не надо. Сама доеду. А у нас теперь за рулем квасят?

— У нас всегда делают что хотят, особенно я. Давай в машину садись. Поговорить надо.

— Пыф. Тебе надо ты и выходи из машины.

Я обошла его тачку. Черный внедорожник с затемненными стеклами и массивной «мордой». И направилась к железнодорожным путям. Как назло, ни одной живой души. Чертовая пятница. Народу вообще нет. Все разъехались. Он таки затормозил, у путей и выскочил из машины.



— Ты! Стой! Куда намылилась? Я тебе сказал в машину сесть.

Твою ж! Начинается! Осмотрелась по сторонам — ни души. Кут видать на автобус пошел и уже уехал ему в другую сторону. Черт. Я еще и на каблуках. Не высоких, но все же. Убежать не выйдет, без туфель не вариант холодно. Да и куда бежать? В посадку?

Я обернулась и руки в карманы короткого пальто засунула.