Ничей ее монстр

— Моей девочкой.

— Да, твоей девочкой!

Праздник омрачило лишь то, что через день заявилась дочь Барского и устроила ему грандиозный скандал. Она орала и швыряла вещи в его кабинете. А я, стиснув, челюсти, слышала эти вопли и не позволяла себе войти и вмешаться. Он сам. Я была уверена, что он справится сам.

— Как ты мог так поступить с нами? Как мог все отобрать? Это было подло!

— О том, что значит слово подлость спроси у своей матери и ее нового мужа. Через какие офшорные компании они пытались обобрать меня до нитки.

— Я в этом не понимаю… я знаю только то, что наш дом продают, знаю, что Костя… Константин сейчас сидит под арестом, а мать глотает антидепрессанты.

А ты женился на этой оборванке безхозной, на этой девке уличной. И ублюдка ее теперь своим наследником сделаешь?!

— Григорий мой сын.

— Это еще надо проверить! Ты веришь ей? Веришь, что эта…

— Замолчи! Если ты сейчас не закроешь рот, то не увидишь даже десятой доли, поняла? Десятой! А теперь давай, убирайся отсюда и брату своему старшему передай, что его я из списка давно исключил. Пока в клинику добровольно не ляжет ни копейки от меня не получит.

Я слышала, как стучат ее каблуки по лестнице и как захлопнулась входная дверь. Только тогда я вошла в кабинет. Захар обхватил голову руками и закрыл глаза. Его все еще мучили адские головные боли. Подошла сзади и положила руки сверху на его ладони. Он тут же улыбнулся и приоткрыл глаза.

— К дьяволу все лекарства. Все бездарные, непотребные аналоги. У меня оригинал… от любой болезни и хандры.

— Им надо время… твоим детям.

— Им нужен был отец… а я был слишком занят совсем другими вещами.

— Ты строил для них будущее.

— Я строил самого себя и ни одного дня не жил… Только сейчас я понял смысл слова «жить». И смысл слова «отец»…

— А смысл слова «любимый»?

Поднял голову, и я переклонившись сверху прижалась губами к его губам. Захар притянул меня к себе и усадил на край стола, уткнулся лицом мне в колени.

— Знаешь… а ведь любви и правда не существует, сказал он поглаживая мои ноги, пока я перебирала его густые волосы с серебряными нитями, затерявшимися между темными прядями. — мне сложно назвать любовью то, что я к тебе чувствую. Девочка… Я тобой живу. Я теперь знаю ради чего живут люди. Такая маленькая… а научила старого монстра жить.





* * *


Еще до венчания Захар усыновил Гришу. Дал ему свою фамилию. Его распирало от гордости, и он называл Волчонка всегда по имени отчеству:

— Григорий Захарович Барский. Звучит, черт возьми!

— Еще как звучит! У тебя крутая фамилия.

— Теперь и у тебя тоже.

— И у меня тоже… Ведь Назарова — это совсем не моя фамилия.

Смеялась я и целовала его в губы, наслаждаясь ничем не замутненным, чистейшим счастьем. Я не верила, что для меня оно наступило это счастье.

— Мы узнаем твою настоящую фамилию и узнаем, кто ты. Я обещаю.

Я верила. Если он пообещал, то перевернет этот мир и сделает. Потому что Барский самый сильный мужчина из всех, кого я когда-либо встречала или встречу. И мне было плевать видит Захар или нет, было плевать на прошлое. Плевать на все. Я как всегда дикая эгоистка смаковала только свою радость и счастье нашего сына. Но я знала, что это затишье перед взрывом. Перед тем взрывом, что мы собирались устроить Светлане и Константину… Оставив их ни с чем.

— Ты. Мой. Муж!

Вопила я и давила его в объятиях, запрыгивая на Барского, почти сбивая с ног.

— Сумасшедшая!

— О дааа, я сумасшедшая. Я соскучилась.

— Я пять минут назад вошел в кабинет.

— Это целые пять минут! Проклятые — впиваясь в его губы и зарываясь руками в его волосы, — проклятые пять минут.

— Десять минут назад я трахал тебя в ванной…


— Хочу ещееее…

— Грязная, ненасытная девочка.

— Ужасно грязная и голодная девочка.

Впиваясь в его воротник пальцами и дергая первые пуговицы, потираясь о его пах ягодицами. Но… нам, как всегда помешали.

— А я?

Волчонок с одеялом в руках появлялся на пороге и … как всегда бежал к нам, чтоб забраться к Захару на колени вместе со мной.

— А я вчела с мамой выучил несколько слов. Вот!

Он протянул отцу картонку с наколотыми шилом дырочками.

— Это тебе!

Захар тронул пальцами пупырышки, повел по ним туда и обратно, а потом схватил Волчонка за голову и силой прижал к себе.

— И я тебя очень люблю, сын! — стиснул челюсти и прижав меня к себе и Гришу, зажмурился, — Как же я хочу вас увидеть. Обоих. Я бы продал за эту душу самому дьяволу. Один раз… Только один раз увидеть и все. Но… видать не заслужил. Мне и так много счастья привалило.





* * *


Устинья не была волшебницей. Она даже не была ведьмой, как все ее называли. Мы прожили у нее несколько летних месяцев, но зрение к Захару так и не возвращалось. Она и не обещала. Сказала, что нужно время, нужно ждать и возможно мой муж начнет видеть… а может быть и нет.

— Все болезни в нашем теле… они живут вот здесь, — она тронула лоб Барского, — и твоя там. Впилась в тебя клещами непрощения, стыда, ярости и ненависти. Простишь и отпустит она тебя. Только простить себя самого сложнее, чем кого-то другого.

— Простить себя иногда просто невозможно, — сказал Захар и пожал ее руку, — спасибо за то, что заботилась о моей Девочке.

Он больше не говорил о своем зрении. Словно именно здесь смирился со слепотой окончательно. Но мы все равно были счастливы Захар ходил с Волчонком на рыбалку иногда они даже приносили домой мелкую рыбешку, и я жарила ее на маленькой старой печке.

Едва оставшись наедине, мы набрасывались друг на друга, как бешеные звери. Утоляя дикий голод и тоску, которая выплескивалась в первобытной страсти, которой нас накрывало с головой. Меня иногда трясло от одного прикосновения к его руке, от одного взгляда на его губы… и фантомного ощущения, как они скользят по моему телу, как накрывают мои соски или впиваются в меня там… внизу, где все опаляло жаром в жажде его ласк и безумных вторжений.

В то утро я проснулась в сарае, в соломе. Взъерошенная, с саднящей болью между ног, с исколотым соломинками телом, в смятом сарафане. Одна. Захара рядом не оказалось. Мы сбежали туда от Волчонка, который даже ночью ревностно укладывался между нами и засыпал только так.



Нашла в ворохе сухой травы свои трусики, натянула их на себя, чувствуя, как полыхают щеки при воспоминании, что мы здесь вытворяли ночью.

И вышла к хлопочущей во дворе Устинье. Она развешивала белье на веревке. Хитро на меня взглянула, и я покраснела еще сильнее.

— Доброе утро, а где все?

— Доброе, дочка. Захар за Волчонком пошел. Тот сам рыбачить сбежал в пять утра. Чуть не утонул.

— Как сбежал? Как чуть не утонул?

Внутри все похолодело и горло перехватило спазмом.

— Вот так и сбежал. Как дети сбегают. Уже все хорошо. Не волнуйся… О нем было кому позаботиться. Время пришло… прощать и долги отдавать.

И спокойно дальше белье развешивает. Ни одного слова не понять, что она там себе бормочет. Какое прощение, если мой сын чуть не утонул? И меня от паники затошнило. Я мчалась к речке, как сумасшедшая, босиком через кусты, между деревьями. В каком-то адском ужасе. Не знаю почему мне стало так страшно… Выбежала на берег и увидела, как Захар сжимает в объятиях Гришу, как раскачивается с ним, сидя в песке и удерживая его прямо перед собой. Словно всматриваясь в его лицо… Только зачем? Если он все равно его не видит… а вдруг Гриша…

Бросилась к ним, упала на колени, всматриваясь в перепуганные глаза сына. Живой, заплаканный, все еще кашляет. Мокрый весь, тина к волосам прилипла. Я хотела его к себе прижать, выхватить у Захара, но тот не дал.

— Что? Что случилось? — глажу мокрые волосы Гриши и чувствую, как отпускает занемевшие конечности, как накрывает облегчением.

— Я больше не будуууу, мамочка… я хотел сам… я… хотел лыбу поймать сам.

— Я его вижу, — прошептал едва слышно Захар, — вижу его лицо. Мутно, блекло, но вижу. Я думал мне кажется… но я вижу. Одним глазом вижу его… ПОНИМАЕШЬ? ВИЖУ ЕГО!

Мы оба замолчали, а Захар вдруг резко повернулся ко мне и впервые за все это время вцепился взглядом мне в лицо. Не сквозь меня, не в пространство, а в мое лицо.



— И тебя… вижу тебя, Девочкааааа. Проклятье! Ты слышишь?! Я тебя вижуууууу!