Ничей ее монстр

Неожиданно схватил меня за волосы и поволок к двери. Вытолкал в коридор. И я услышала, как графин с грохотом разбился о дверь.

— ВОООН! ВООН СУКА! ЛЖИВАЯ ТВАРЬ! ТВАААААРЬ!

Он орал и рычал. Я слышала, как мечется за дверью, как что-то трещит и падает. Бросилась вниз по лестнице, захлебываясь слезами.

Да, нам надо уходить. Нам надо бежать отсюда. Все зашло слишком далеко. Все стало опасным. Я должна забрать сына … и бежать.

На могиле, в которой он закопал мою любовь, меня и нашего сына, новой жизни не вырастить.

Забежала во флигель… увидела Волчека, лежащего в кровати с закрытыми глазками и Раису рядом с книжкой в руках.

Бросилась к сыну, сдернула одеяло, схватила его сонного на руки. Прижала к себе, вдыхая его запах.

— Он только уснул… ты что?!

— Ничего, — стараясь не заорать и не зарыдать, — мы уезжаем! Прямо сейчас!





ГЛАВА 20




Раиса жила в маленьком домике больше похожем на дачный, в паре километров от коттеджного поселка. Видно, что она здесь почти не бывает. Да это и неудивительно. Она двадцать четыре часа находится у Барского.

Уютное жилье. Очень скромное по сравнению с особняком Захара. А мне было все равно. Бедности я не боялась. Роскошь пугает намного больше.

А меня уже трудно было чем-то напугать. Единственное чего я боялась — это потерять моего сына. Никого и ничего дороже Волчонка у меня нет и никогда не будет. Никто и никогда не будет так любить, как собственное дитя.

— Куда ты пойдешь? Тебе разве есть к кому вернуться?

— К бабе Усте поеду. Вряд ли сыночек местного воротилы меня теперь тронет.

— Кто знает. Там его папочка царь и Бог. Не боишься сына туда тащить?

Раиса посмотрела на дверь и выглянула в окно.

— Думаешь этот тебя отпустит так легко? Он мстительный. Сейчас пару дней план свой выносит и потом от тебя одни воспоминания и останутся. Даже ребенка не пожалеет. Монстр он и есть монстр. Я знаю, что говорю.

И глаза ее в этот момент сверкнули не по-доброму. Впервые я в них увидела злость. Неприкрытую и очень колючую. Так что я ее на расстоянии ощутила. Стало немного не по себе… Ведь еще несколько минут назад я бы с уверенностью сказала, что преданней Раисы в этом доме и нет никого. Но, видимо, я все же ошибалась. А еще я понимала, что скорей всего она права. Один раз именно так и было — Монстр не пожалел ни меня, ни моего ребенка. И то что я жива это настоящее чудо.

— Мне больше не к кому. — тихо сказала я и надела на Волчека шапочку, завязала под пухлыми щечками. Не удержалась и расцеловала их.

— Ко мне можно. Но так чтоб он не заподозрил. Сама туда доберешься. На автобус сядешь, доедешь до окружной дороги и выйдешь. Потом поймай попутку и пусть в Вершки тебя отвезет. Такси и общественный транспорт не бери. Отследит. Адрес напишу тебе. Ключи под ковриком возьмешь. А я приеду завтра к вечеру. Все что надо там в магазине купить можно. Электричество в коридоре за щитком включишь.

У меня от неожиданности даже слезы на глаза навернулись.

— Что вы… нет, я не могу так. Мне неудобно.

— Можешь. Ради ребенка можно что угодно. Давай. Меньше болтовни. Пока беснуется и виски свой хлещет самое время ноги делать.

В дом Раисы мы попали почти под утро. Я уложила уставшего и сонного Гришу, напоив его чаем и накормив «юбилейным» печеньем, которые нашла у Раисы на кухне. Он уснул… а я не могла. Думала о том, что теперь с нами будет. Куда нам? К Усте и правда опасно. Разве что на хутор к сестре ее ехать. Скорей всего так и придется сделать. Переждать какое-то время здесь, а потом уезжать.

Что за жизнь у меня такая проклятая? С самого рождения… Нет… не жизнь! Не жизнь. А за что мне повстречался этот дьявол?! Ведь это он мне всю жизнь исковеркал. Детства лишил. Родителей моих он ведь убил… и сколько бы я не пыталась отрицать этот факт он никуда не исчезнет. Барский лишил меня всего. Он и есть мой личный Монстр. Мое персональное проклятие.

Подошла к Волчонку, прикрыла одеялом и села за стол у окна. Скоро рассвет. Опять неизвестно где, опять без завтра и без вчера. Гонимая, бездомная. За душой ни гроша. Чем я буду Гришку кормить, когда деньги закончатся? И куда на работу пойду? А если найдет нас и… Тряхнула головой. Не найдет. Не нужна я ему. Он и Сеньку не искал… А зачем искать? Если собственноручно казнил?

И тут же всхлипнула, ощутив, как больно кольнуло под ребрами слева, как стало нечем дышать и глаза обожгло вместе с горлом. Несколько недель обмана… несколько недель иллюзий и жизни. Ведь я все эти дни была более живая, чем всегда. Рядом с ним даже небо выглядело иначе и воздух был насыщен самыми разнообразными ароматами, всеми оттенками такого зыбкого и хрупкого счастья, которое я сама себе придумала и пыталась растянуть его как можно дольше. Растянуть, даже зная, что потом в самом конце боль будет запредельно сильной.

И не только моя боль…

— Никуда не поедууу! Не хочу! Я здесь хочу! С Захалом! Ты плохая плохая!

— Мы должны уехать. Должны. Захар не хочет, чтоб мы здесь оставались. Так иногда бывает.

— Ты плохая поэтому не хочет! А я хочу. Ты уходи, а я останусь!

— Ты не можешь здесь остаться. Ты никому здесь не нужен!

Жестоко и сама чувствую, как слезы пекут где-то глубоко в гортани.


— Нужен! Я думал он станет моим папой! А ты… ты плохая!

Мой маленький. Я тоже думала, что может быть вот таким обманом он станет твоим папой… Но на лжи счастья не построить, а правда еще хуже лжи. Правда настолько страшная, что я, наверное, никогда не смогу ее тебе рассказать. Тряхнула головой, закрывая руками лицо, и заколка упала на пол, глухо ударилась и откатилась к вязанному коврику. Наклонилась чтоб ее поднять, но она забилась в щель. Видимо, у Раисы здесь был погреб или подвал. Я наклонилась, отодвинула коврик, дернула ручку погреба, и заколка упала вниз. Стукнулась обо что-то стеклянное.

— Черт!

Я нащупала лестницу, встала со стула, принесла с прихожей фонарь и посветила вниз. Так и есть погреб с полками вдоль стен и пустыми стеклянными банками. Наверное, когда-то здесь хранились всякие соленья и компоты, как у бабы Усти. Посветила вниз — какие-то картонные коробки стоят одна на другой. И под ними поблескивает моя заколка. Другой у меня нет и даже резинку я забыла во флигеле.

Я спустилась вниз, наклонилась за заколкой и взгляд задержался на коробке, из-под крышки одной из них торчал уголок фотографии. Я потянула фото и пока смотрела на него остановившимся взглядом. Чувствовала, как расползаются по ногам и рукам мурашки. Как они покалывают кончики пальцев на руках и ногах… Я видела это фото. И я прекрасно помню где и когда его видела.

На снимке мужчина и женщина с маленькой девочкой. Рыжеволосой маленькой девочкой. Пальцы дрожат так, что лица людей на снимке трясутся и расплываются перед глазами. Подняла картонную коробку наверх, зажав фонарь в зубах. Поставила на стол и сдернув крышку принялась рассматривать фото внутри. Потрясенная, ошарашенная. Я как робот выкладывала фото на столе одна рядом с другой. Их было здесь очень много. Фото улыбающейся женщины с девочкой и с мужчиной… Женщины, которую тот самый аноним называл моей матерью, а мужчину моим отцом.

Вот они где-то в парке, вот они катаются на лодке, вот они взобрались на какой-то утес, а еще на одном снимке они бродят по лесу с корзинками и собирают какие-то мухоморы. И я невольно ощущаю, как на мои глаза наворачиваются слезы. А потом как камнем по голове. Несколько фото, где они с Барским. То с ним одним, то с его семьей.

И еще одна фотография, где моя мать и Барский вдвоем. Не знаю кто их фотографировал. Они стоят на берегу реки. У нее в волосах какие-то цветы и она держит Барского за руку. Именно она. Он нет. Его пальцы разжаты… а ее сплетены с ними. Она улыбается… улыбается, а в глазах пусто.

Я отшвырнула фотографию и обхватила голову руками. Мне казалось моя голова сейчас лопнет, что ее разорвет от тех мыслей, что сплелись там в кровавый сгусток, готовый разлететься на куски вместе с черепной коробкой.

Открыла глаза и снова посмотрела на все фотографии, обхватив себя руками за плечи и пытаясь согреться, потирая кожу, покрытую мурашками. Внизу коробки лежали конверты с письмами. Много писем, скрепленных между собой канцелярской резинкой. Я выдернула один из конвертов и лихорадочно вскрыла.

Я еще не понимала, как все это оказалось в доме. Мой мозг еще не хотел ничего воспринимать, не хотел работать. Я поднесла одно из писем к глазам. Пробежалась взглядом и громко втянула в себя воздух. Так громко, что мне показалось стены, содрогнулись от этого всхлипа.

«Твоя дочь родилась ночью. В проливной дождь. Такой же дождь лил, когда ты любил меня в том рыбацком домике. Помнишь, Захар? Помнишь, как я тогда мечтала остаться в нем навсегда?»

Я выронила письмо и остекленевшим взглядом смотрела стопку… стопку с болью. Стопку агонии. Я онемела и оглохла. Мне казалось, что в эту секунду передо мной разверзлась пропасть и я в нее полетела на такой адской скорости, что у меня из ушей и из носа потекла кровь. Она и правда потекла… из носа. Капнула на пожелтевший лист бумаги. Так бывало… после рождения Гриши если я нервничала. Вытерла тыльной стороной дрожащей ладони. А перед глазами картинки рваные и обрывки дикого голоса Барского:

— Никаких вопросов, — почти исчезнувшим голосом проскрипел Барский, — этого ребенка не будет. Аборт. Сегодня же. Сейчас же.

— Но надо узнать сроки… надо хотя бы…

— Я сказал аборт! Плевать на сроки! Вы вытащите из нее ЭТО какой бы срок сейчас не был!

Повернулся ко мне. И глаза дикие, безумные, расширенные, застывшие.

— Я не хочу делать аборт, — и мой голос звучит так жалобно и тихо.

— Никого не волнует, чего ты хочешь! — Рявкнул он, — Вычистить! Немедленно! Сейчас же!

Повернулся к врачу.

— Мне плевать, как вы это сделаете, но чтоб завтра в ней ничего не было!

Подняла письмо и поднесла пляшущие буквы еще раз к лицу. Тяжело дыша.

«Она никогда не узнает чья она… Я не скажу ей, не скажу тебе. Эта тайна умрет вместе со мной. А эти письма я закопаю так глубоко в землю. Что прежде чем их найдут они сгниют… как и я каждый день гнию, глядя на твою дочь и понимая, что она никогда не назовет тебя отцом, Захар. Моя Сенечка называет отцом не тебя!».

И вспышки перед глазами яркие, беспощадные такие что я жмурюсь, хватаясь за горло от невозможности дышать.

— Имею. Этого не будет. Слышишь? Ты сделаешь, как я сказал и этого… — он подбирал слова КАК назвать нашего ребенка, а я в этот момент понимала, что умираю, что по мне идут трещины и я вот-вот рассыплюсь на осколки и молекулы нескончаемой боли. — этого отродья не станет … ЭТО уберут из тебя!

— Это, как ты сказал, не отродье, это ребенок! И… и он не твой! НЕ ТВОЙ! Поэтому не смей им распоряжаться!

Схватил за горло и сдавил пальцы.

— Что ты сказала?

— Он не твой. — я цеплялась за этот мизерный шанс, как за соломинку, как за волосинку, на которой можно удержаться и не упасть в слипающийся позади меня кровавый мрак, — не твой. Он… он.

— ЧЕЙ? — загрохотал таким ревом, что у меня заложило уши.

— Он Яна…

— Лжешь! — тряхнул за горло, бешено вращая глазами, теряя все человеческое в облике, — Ты лжешь. У тебя не было на это времени!

— Ты плохо знаешь женщин? Время есть всегда. Ты не был со мной двадцать четыре часа в сутки.

— Был. Следил за каждым шагом.

Но неуверенность промелькнула в светлых, безумных глазах. Я впилась в его руку ногтями, ослепленная болью и каким-то диким, звериным инстинктом не позволить тронуть ребенка. Никогда не думала, что этот инстинкт просыпается настолько быстро, настолько мгновенно. Всего лишь час назад я даже не подозревала о его существовании.

— Пусть он родится, и мы проверим чей. Не тронь… я тебя возненавижу, я прокляну тебя.

— Плевать. Меня в этой жизни проклинали чаще, чем ты моргала. Я принял решение и обсуждению оно не принадлежит. Собирай вещи — поедешь в клинику.

— Никуда не поеду. Не дам тебе этого сделать. Вначале придется убить меня.