Нежное безумие

Лежа на огромном надувном фламинго в бассейне в римском стиле, я смотрю на солнце сквозь солнечные очки. Солнце похоже на ненависть – красивое, смертоносное и необходимое для выживания. Оно может ослепить вас, но одновременно с этим и заставить двигаться. Ненависть мотивирует лучше, чем любовь. Любовь удовлетворяет и успокаивает. Счастливые люди не движутся. Они просто… существуют. Мы, ненавидящие люди, нечто другое. Мы голодны и отчаянны.

Самые лучшие любовники получаются из ненавидящих людей.

Мягкие всплески воды подо мной расслабляют мускулы и уносят в небытие. Я смотрю на безоблачное небо, пальмы и пейзаж Тодос-Сантоса и поражаюсь, как кто-то, имеющий все, может ощущать так мало.

Кажется, я как деталь пазла, закатившаяся под ковер, которую никто не собирается искать.

– Милая? Детка? – двойная стеклянная дверь открывается, и Мел входит в бирюзовом платье и огромной соломенной шляпе. У нас одинаковый размер.

Мелоди была чуть меньше меня, когда была такого же возраста. Настоящая балерина: ее ребра торчали, на спине виднелся каждый мускул. Каждый раз она злится и пыхтит около зеркала, жалуясь, что больше не носит нулевой размер. Потом переводит на меня взгляд, быстро извиняясь: «Тот четвертый размер тоже маленький».

Нет, мама. Это просто не идеально. По крайней мере, по твоим стандартам.

Я игнорирую ее, плавая и смотря на пальмы.

Она садится на один из длинных стульев из марокканского красного дерева и потягивает «Маргариту».

– Нам надо поговорить, Дар.

Нет, точно не надо. Мы не делали этого много лет, и не стоит начинать.

– Ты вечно будешь меня игнорировать?

Не вечно. Всего лишь до тех пор, пока не смогу выразить, как ты меня ранила, поставив Бейли, папу и Пенна на первое место. Но, рассказав ей все это, я покажу уязвимость, а единственное, что у меня есть, – это то, что мама считает меня сильной. Пенн прав. В ту минуту, когда ты признаешься себе в чем-то, оно становится реальным.

– Мне надо кое-что тебе рассказать, и я не хочу, чтобы ты расстроилась.

– Тогда зачем рассказываешь мне в первую очередь?

Я вытягиваю руки и лениво гребу к краю бассейна. Соскальзываю с надувного фламинго и поднимаюсь по лестнице, беру полотенце, вытираюсь насухо и надеваю юбку и милый топ.

– Ты всегда расстраиваешь меня, скрывая поездку в Нью-Йорк, планы Бейли о домашнем обучении, усыновление Пенна, – я встряхиваю влажными волосами. – Но это не останавливает тебя. Сколько тайн ты скрываешь от меня?

Она снимает солнечные очки, и наши взгляды встречаются. Ее зеленые глаза сияют от приближающихся слез.

– Один, – шепчет она. – Только один. А сколько всего скрываешь от меня ты?

Я вспомнила о Вии, директоре Причарде, Пенне и встряхнула головой:

– Мне надо идти.

– Дарья…

Хватаю телефон и врываюсь в дом, затем беру ключи от машины и тороплюсь на выход. Она бежит следом, пытаясь остановить. Но все, о чем я могу думать – о Бейли и их поездке в Нью-Йорк и нахождении дома каждый день, пока я хожу в школу, или колледж, или еще куда-нибудь.

Пенн спускается по лестнице. Почему он всегда здесь, когда у него нет тренировки? Почему не проводит время с дочерью? Он останавливается, блокируя выход своей широкой грудью. Он сотрясается от мягкого смеха, который обычно вызывает голод где-то в глубине меня. На нем черная толстовка с белой рукой скелета, показывающей средний палец, рваные зауженные джинсы, которые слишком низко висят на его заднице, незашнурованные кроссовки. Чистое совершенство.

– Куда ты, ураган Дарья?

Слезы блестят на глазах, я толкаю его и огибаю сбоку, проскальзывая в дверь. Прыгаю в машину и завожу ее. Что запланировала Мел на этот раз? Переезд в Лондон с Бейли? Отправить меня в колледж в другом штате? Продать бандитам? Я бы приняла во внимание все эти пункты. Прежде чем я что-то осознаю, Пенн прыгает на пассажирское сиденье. Я бью кулаком по приборной панели:

– Оставь меня в покое!

Мел спотыкается у входной двери. Не понимаю, почему она борется? Уже несколько месяцев она пытается приклеить меня к себе.

– Истерика не подходит тебе, глазастик. Куда мы?

– Не знаю.

– Мое любимое направление.

– Зачем ты делаешь это? – стону я, но голос ломается от боли. Мел подбегает к машине и бьет ладонью по стеклу. Понимаю, что уже слишком поздно выкидывать Пенна.

– Дарья!

Я переключаю передачу в «БМВ» и наблюдаю, как она исчезает из виду в боковом зеркале. Еду вдоль ухоженных соседних участков к центру города Тодос-Сантос. Мы катимся по шоссе и несемся по золотым дюнам. Я еду до тех пора, пока некуда уже ехать. Белль и Себастьян поют по радио, спрашивая меня, чувствую ли я ярость. Притворяюсь, что Пенна нет рядом, а он помогает мне в этом, не разговаривая.

Бело-синий знак АЗС мерцает на расстоянии. Никто из нас не признается в том, что сегодня мой день рождения. Я не получила открытку, торт или объятия. Моя семья считает, что можно пропустить его из-за того, что они позволили мне устроить вечеринку за несколько недель до этого. Каждый раз, когда мама звонит и через блютуз запускается саундтрек из «Челюстей» – ее личный рингтон, в комплекте с картинкой зубастого смайлика, – Пенн переводит на голосовую почту.

– Притормози, – Пенн желкает жвачкой.

– Зачем?


– Пиво.

– Каким образом? – я закатываю глаза.

Он отрывает зад от сиденья и достает из кошелька нечто, похожее на поддельный документ.

– Гетто, – кашляю я в кулак.

Он ухмыляется, засовывая подделку между моих бедер, проводя будто кредитной картой.

Я резко втягиваю воздух.

– Что за фигню ты творишь?

– Показываю тебе, что, может, я и паршивец, но ты маленький монстр, сходящий по нему с ума.

Тормозя на заправке, я выталкиваю его из машины. Размышляю над его тупыми словами и слежу за ним через окно. Я не схожу с ума по нему. Точно. Он хладнокровно проходит к кассе с шестью пачками «Бадвайзера» и чипсами. А потом просит пачку сигарет, хотя и не курит. Когда он возвращается в машину, я спрашиваю его о сигаретах.

– Эксперимент. – Он бросает чипсы в рот и жует. – Поехали, именинница. Я покажу тебе, куда именно.

Слепо следуя его указаниям, я даже не спрашиваю о конечной точке нашего путешествия. Правда в том, что не имеет значения, куда он нас везет – Пенн и папа единственные люди, за которыми я готова следовать.

В конце концов мы оказались в парке Касл Хилл. Деревья врезаются прямо в небо, прорастая из влажной почвы и неонового мха; удивительно зеленое место для южного побережья, где обычно все маслянистое. Я припарковалась около ствола дерева в середине парка, Пенн выпрыгнул из машины, держа две бутылки пива. Я присоединилась к нему.

– Это волшебный парк, – говорит он. – Это то место, куда я прихожу, если мне надо передохнуть.

Он открывает пиво и протягивает мне.

Я качаю головой:

– Я за рулем.

– Всего одна бутылка. Я не позволю, чтобы ты напилась. – Он облокачивается на ствол огромного дерева. Неуверенно я делаю глоток пива, которое он протягивает – прохладное и мягкое, – и со стоном облокачиваюсь на ствол соседнего дерева напротив него. Мы смотрим друг на друга какое-то время, прежде чем он достает пачку сигарет, бросает целлофан на землю и закуривает сигарету, зажатую в зубах.

– Наслаждаешься раковыми палочками? – ворчу я.

– Не так, как ты сейчас будешь, – уверенно говорит он и протягивает мне сигарету. Что-то необъяснимое проскакивает между нами, и я беру ее, ожидая дальнейших указаний. Ноги переплетены, и он выглядит по-другому – будто уже много лет обучает этому людей.

– Сделай затяжку.

Я делаю. Конечно, моментально начинаю кашлять. Дым щекочет и выжигает легкие. Не понимаю, как Найт и Воун употребляют так много дури. Ненавижу ощущение, как дым распространяется внутри тела.

Пенн наблюдает за мной словно ястреб.

– Не так глубоко. И в этот раз не выдыхай – задержи в себе.

Он допивает пиво и бросает бутылку в дерево. Это был хороший бросок – бутылка разлетается на мелкие кусочки.

– Удерживай это дерьмо в себе, глазастик.

Я делаю так, как он приказал, и думаю, что произойдет, – затягиваюсь и жду. Горло заполнено дымом, ощущение, будто меня душат. Легкие полны яда, и я хочу избавиться от него, но держусь. Лицо покраснело, и меня берут сомнения, что я продержусь еще немного.

Он беззаботно подходит ко мне и приседает, смотря в глаза.

– Отпускай.

Я выпускаю дым и почти выкашливаю легкие, о Маркс, зачем я это сделала? Потому что он был милым, молчаливым и испорченным?

Пенн поднимает мой подбородок, не отрывая взгляда.

– Именно такое чувство, когда долго удерживаешь гнев внутри. Это дерьмо отравляет тебя. Тебе придется в конце концов столкнуться с матерью, друзьями, директором, с долбаной жизнью, или будь готова постоянно ощущать отравляющий дым в легких. Потому что, детка, все становится только хуже. Чем старше мы становимся, тем глубже тонем в дерьме.

Я опустила глаза, чтобы не заплакать. Злость всегда жила внутри меня, но после появления Пенна, который поставил у меня зеркало прямо перед лицом, во мне поселилась ярость.

Кто он такой, чтобы учить меня справляться с проблемами? Просто ему повезло появиться в тот момент, когда моя жизнь покатилась под откос, но это не значит, что его трава зеленее. Он очень далек от идеала. По факту он пытался пережить смерть матери, сражаясь в «Змеиной норе», выпивая, куря и посылая весь мир. Не буду упоминать тот факт, что он практически не видит девушку и дочь, предпочитая тусоваться с новой игрушкой, живущей с ним.

– Вау, вдохновляющие слова. Только скажи их кому-то, кого это волнует. – Я потащилась назад к машине. Он схватил за запястье, притягивая меня назад. Я резко развернулась, сузив глаза.

– Принуждаешь меня к курению и выпивке, а теперь запрещаешь ехать домой? Не уверена, что родители примут твою сторону.

Он поднял голову, сканируя меня взглядом:

– Твои родители не будут против, даже если я трахну тебя на столе в столовой, пока Бейли подает пирог.

Я подняла руку и со всей силы ударила его по лицу. Он дернул головой и засмеялся, будто я пошутила. Кажется, ему хотелось этого удара. Теперь у нас обоих покрасневшие щеки – мои от смущения, а его от удара.