Не чужие

Наверное это был клинический случай, но я верила, что Макс вернется. Это была вера отчаявшегося. Того, кто приложил все силы, чтобы исправить ошибку, ничего не получил взамен и сел на попу.

После первых двух дней слез я даже перестала прокручивать в мыслях сообщение, которое отправила бы ему. Писать, что все ложь, было глупо. Просить о встрече — наивно. Признаваться в любви… Он знал о ней, признание звучало и не раз, хоть и безответно.

Один раз Макс уже исчезал из моей жизни, но потом вернулся. Возможно я была последней дурой, но наивная надежда, что это повторится, так крепко засела на душе, что ее было ничем не вытравить.

Спустя пять дней домашнего заточения эта надежда и стала маяком для всех последующих действий.





* * *


Решиться бросить все оказалось просто. За полгода я так и не обжилась большим количеством вещей, так что в Варин маленький Опель без проблем поместился весь мой скарб.

— Ты уверена, что не жалеешь? — мы обе глядели из окна, как в мою квартиру вносят вещи новые жильцы.

Арендаторы нашлись спустя пару часов после того, как я вывесила в интернете объявление о сдаче квартиры. Молодая пара с двумя детьми светилась от счастья, когда я устроила им просмотр, и в тот же вечер передала аванс.

— Теперь не жалею, — я не лгала. После того, как отдала ключ, с сердца словно камень упал. — Поживу пока завершу дипломную у родителей. В детском кафе возле дома для меня уже и работа нашлась. Буду разносить малышам мороженное и какао. После ночного клуба должна справиться.

— Н-да, карьерный рост, однако.

— Точно, и никаких чаевых в декольте.

Мы с грустными улыбками посмотрели друг на друга.

— А Саша? — Варя вдруг спохватилась. — Ты так просто спустишь ему все с рук?

Тут пришел мой черед тяжело вздыхать.

— К сожалению, придется надеяться на возмездие свыше.

— А полиция? Ты ж вроде вчера собиралась туда с заключением из клиники.

Хоть я всего лишь обмолвилась о таких планах в одном из разговоров, подруга ничего не пропустила мимо ушей.

— Я была там вчера, — от воспоминаний по телу пробежал холодок. Пожалуй, в моем прощальном плане этот пункт был самым сложным и, как оказалось, пустым.

— И что?

— Заявление они приняли, но ничего серьезного Саше не грозит. Если найдет адвоката, то и вообще выйдет сухим из воды.

Варя нервно заерзала.

— Блин! Как это возможно? Они там что, совсем работать не хотят?

— Не в них дело. Все проще. Саша ничего не украл и насилия надо мной не совершал. Он всего-то разлучил нас с Максом. А за душевные травмы у нас не судят.

— Но клофелин! Лаборатория же доказала, что у тебя в крови была эта дрянь, — из нас двоих Варя, казалось, переживала сильнее.

— Саша забрал бутылку и помыл бокалы. Доказать, что он отравитель, почти невозможно. Помогло бы чистосердечное признание, но кто ж его заставит?

Губы Вари сжались в нитку. Видимо, даже ее богатый словарно-матерный запас не мог передать все эмоции, которые вызвал мой рассказ.

— Твой Громов бы смог, — в конце концов, заводя двигатель, выдала она.

— Он, да, — чтобы снова не разреветься, я отвернулась к окну.

Как раз сегодня Макс должен был вернуться в Питер. В этот раз не на пару дней, а аж на две недели. Еще недавно мы планировали на них отморозить носы, катаясь на лыжах, и упиться глинтвейном до первых признаков цирроза печени. Эти планы были такими реальными и близкими… тогда, что, казалось, ничто не сможет им помешать.

— Думаешь, все так закончится? — остановившись у светофора, подруга сжала мою ладонь.

— Я больше не хочу думать. Не хочу вспоминать и надеяться. Если он так просто отказался от нас, возможно, никаких "нас" и не было, а я все эти месяцы жила лишь иллюзией.

— О-го-го, подруга, полегче! Я таких влюбленных кроликов как вы еще не встречала, — Варя как обычно верила в меня больше, чем я сама.

— Тогда, возможно, для одного из кроликов пришла пора свесить лапки и ждать.

Быстрый пытливый взгляд ожег мне щеку.

— И ты ждешь?


Правильным ответом было "нет". "Да" сказала бы какая-нибудь дура из сопливой любовной драмы. Но за пять дней слез и мытарств моя вера только усилилась. Количество счастливых часов вместе, температура наших поцелуев и теснота объятий были сильнее всех страхов.

Жизнь ничему меня не научила. Все падения прошли даром. Мой разум видел одно, но сердце чувствовало другое, и это чувство было важнее.

— Жду.





* * *


Максим

Дни после сотрясения пронеслись как японский экспресс. Утром я глотал обезболивающее. Днем все куда-то спешил, то на тренировку, то на самолет. Вечером падал в кровать и засыпал сном мертвых.

Примерно такой же график много лет был у меня в Канаде. Там я не жаловался. Это была сбывшаяся мечта любого юниора, и оставалось лишь закатывать шайбы. Здесь снова вернуться к прежнему режиму оказалось как сесть на сухой паек после нескольких месяцев непрекращающейся масленицы.

Душа и тело не хотели, но их никто не спрашивал. Двойными нагрузками я день за днем вытравливал из себя мысли о прошлом. Конев с Клюевым смотрели на меня в тренажерном зале как на психа. Клубный медик, не закрывая рта, ворчал об опасности и последствиях. Но я продолжал: бегал до седьмого пота, брался за веса, к которым раньше и не подходил, выкладывался на льду на двести процентов.

Убиваться в зале и на арене было легче, чем оставаться с собой один на один и думать. Гантели не задавали вопросов, шайба забирала все внимание на себя. Идеальные спутники для того, кто свою компанию потерял.

О Майе я не вспоминал. Она мне не снилась, ее имя не вылетало изо рта, когда какая-нибудь бойкая фанатка просила автограф и совала в карман записку со своим телефоном. Мозг словно блокировал любое упоминание о ней. Вероятно, тогда на площадке я приложился о бортик нужной стороной головы.

Образ жизни из "нормального человеческого" превратился в "терпимый". Без трагизма, желания нажраться вдупель и прочего драматического бреда. Игра от матча к матчу удавалась все лучше. Мешало нормально существовать лишь одно. Все что я понял о себе спустя неделю: за один день можно изменить жизнь, но нельзя — привычки.

Самой сложной и неистребимой оказалась привычка петлять по дороге домой. Петлял я в сторону странного кирпичного дома недалеко от поселка.

В первый раз это случилось на следующий день после больницы. Я даже не успел ни о чем подумать, как, упахавшись на тренировке, свернул в сторону Майи.

Второй раз я оказался там после недели выездных матчей. В кой-то веки решившись поехать в аэропорт на своей машине, а не на такси, я среди ночи затормозил у знакомого подъезда. Позади был самолет и три победы в трех играх. Впереди сон в гордом одиночестве на широкой, способной вместить троих кровати. А я, голодный и уставший, как идиот пялился в окна на четвертом этаже и сжимал руль так, будто хотел его раздавить.

Третий раз привычка забросила меня туда спустя еще пару дней.

В занавешенных тонким тюлем окнах горел свет. В одной из комнат, устроившись по-турецки на подоконнике, с книжкой в руках сидел ребенок. В другой, которая у нас была спальней, мелькали незнакомые силуэты мужчины и женщины. Они о чем-то разговаривали, активно махали руками, обнимались и отдалялись.

Совсем как мы, когда спорили о Майиной дурацкой работе и моих дополнительных тренировках. Воинственно настроенные, ни капельки не равнодушные и готовые горло сорвать лишь бы только уберечь другого от беды.

Нужно было что-то делать с моей неправильной привычкой. В квартире, которую за несколько последних месяцев я уже начал считать своей, теперь жили другие. Мне нечего было делать под ее окнами, не стоило травить душу надеждой когда-нибудь увидеть за прозрачной занавеской знакомую фигуру.

Обман вскрылся, я собственными глазами видел, что моя женщина никогда не была моей. Однако каждый раз руки исправно выкручивали руль в сторону от дома. Нога жала на газ, и лишь на месте, в пятый, шестой… десятый раз, я понимал, что привычку не победить.

Меня тянуло к Майе, вело как привязанного. В начале к маленькой девочке с тонкими косичками, которую хотелось оберегать. Потом к молодой женщине, от которой сносило мозг. Девять лет назад, теперь — связь не ослабевала.

Пчелка все же оставила у меня под грудиной свое ядовитое жало, приручила и теперь… Казалось, что все хорошо и жизнь продолжается, но внутри саднило, разъедало непривычной горечью и до чертиков хотелось забыть все, чтобы снова поддаться искушению.

Одну из последних игр перед плей-офф мы позорно слили. На календаре был двенадцатый день после сотрясения, за окном гостиницы шумел ночной Минск, а внутри номера на гостевом диване третий час плевал в потолок я.

Кровать была занята. На ней, скрутившись калачиком, спала Инга. По-хорошему, стоило снять для нее номер и не насиловать спину неудобным сиденьем, но к десяти вечера, когда моя бывшая решила пожаловать в гости, все отдельные номера оказались заняты.

Можно было подселить Ингу в экономичную "двушку" к какой-нибудь случайной туристке, но гребанное воспитание с совестью дружно высказались против.

А ведь вечер начинался спокойно, без сюрпризов. Ни о каком визите я даже не догадывался. Молча, поужинал с капитаном в ресторане гостиницы, битый час просидел перед телевизором, щелкая кнопками пульта, и уже собирался отправиться спать.

Звонок в дверь застал как раз, когда зад оторвался от дивана. Ждать в такой час мне было некого, но сердце екнуло. Как оказалось, напрасно.

— Привет, — одетая как обычно, словно на подиум, Инга улыбнулась с порога голливудской улыбкой. — Впустишь меня?

Первым порывом было сказать "нет" и захлопнуть дверь, но воспитание уже тогда подставило первую подножку.

— Привет, — посторонился. — По какому поводу визит?

Скидывая на ходу шубу, Инга вплыла в номер.

— Играли здесь с друзьями. Узнала, что у тебя матч. Решила заглянуть.

Для полноты картины в этой сказочной речи не хватало финала. "К старому другу" или чего-то подобного. Три месяца после прощальной встречи никто друг о друге не вспоминал, а тут — нате! Меньше всего верилось в случайности. Уж скорее в чей-то длинный язык.

— Ну, вот заглянула. Что дальше? — я обвел свои хоромы взглядом. Изображать гостеприимного хозяина не было ни сил, ни желания.

— Ты злишься?

Моей щеки коснулась теплая, пахнущая каким-то сложным и, наверняка, элитным парфюмом ладонь. Погладила как щенка по колючей щетине.