На дне

— Куда? — спросила я и прижала к себе ткань.

— Твой муж приказал привести тебя. Не задавай лишних вопросов. Здесь не принято, чтоб женщины болтали.

Ткань, которую он мне дал, оказалось платком или чем-то, напоминающим платок. Наверное, хочет, чтоб я намотала на себя. Я покрутила платок в руках и снова посмотрела на Джабара.

— Я не умею это надевать.

Он выругался на своем языке. То, что это было ругательство, я даже не сомневалась.

— Идем, возьми это с собой, тебе помогут.

Надежда, что он оставит меня в покое и снова закроет в комнате Максима, лопнула как мыльный пузырь.

Он вывел меня другой дорогой, через какую-то узкую дверь в большое помещение, полное женщин. У нескольких из них на руках были маленькие дети. Они смолкли и смотрели на меня. Нет. Не враждебно. Скорее, равнодушно. Как будто привыкли. И… мне стало страшно. В их глазах было пусто. Там не было страха, любви, ненависти, а полная пустота.

— Эй, Дагмара, повяжи на голову жены Аслана платок.

Одна из женщин, полноватая и высокая, встала со скамейки, отложила шитье в сторону, когда я посмотрела, что именно она зашивает, то судорожно сглотнула — это была черная маска с прорезями для глаз.

— Жена? — переспросила и уже с любопытством посмотрела на меня. — Мало ему здесь жен.

— Молчи, женщина, твое дело за порядком присматривать, а не рот раскрывать.

Стало тяжело дышать. Она сказала про жен, а мне словно дали еще раз под ребра да так, что дыхание выбило. Осмотрелась по сторонам, разглядывая похожие лица под черными платками. Кто из них? Какую он своей называет?

— Джанан. Давай, повяжи платок. Пошустрее.

Ко мне подошла молоденькая девушка с огромными серыми глазами. Вроде похожа на русскую и кожа светлая, одета во все черное, закрыта с ног до головы. Показалось, что видела ее где-то… но где? Она молча у меня рывком платок выхватила. Дернула так, что ткань затрещала. Отрывистыми движениями мне на голову надела. На шее намотала, заколола сбоку булавкой.

— Сегодня тебя к себе не возьмет — ее трахать будет.

Тихо сказала Дагмара, а я резко повернулась к девушке, и наши взгляды встретились. А перед глазами другая картина, где он девушку в губы целует, усадив к себе на колени. ЕЕ.

И в этих глазах я увидела не просто ненависть, а отчаянье и боль. Боже. Сколько ей? Восемнадцать хоть есть? Он с ума сошел?

И сердце такая тоска сдавила, что стало нечем дышать, комок в горле застрял жесткий, как камень. Когда я его полюбила, мне было шестнадцать… и на всех его баб я смотрела с таким же отчаянием и болью. А он… как он смотрит на нее? Как смотрел когда-то на меня?

— Идем. Налюбуешься на них еще, — прорычал Джабар и кивнул головой на выход. Мы вышли на улицу, и в нос ударил запах костра и жареного мяса.

— Сууууууукаааа, — крик по-русски и стон боли после глухого удара. Я обернулась, и с губ сорвался стон, а внутри все похолодело, и по телу разлилась волна отчаянного ужаса.

На железном турнике висел Изгой, весь залитый кровью, избитый и израненный. Раздетый до пояса. Два боевика били его в живот, а он плевал в них кровью и матерился. На все это спокойно смотрел Макс и потягивал кальян рядом с другим бородатым чеченом.





ГЛАВА 6




Иногда настигает совершенно неправильное, но вполне понятное желание: с разбегу, со всей дури впечататься своей несчастной дурной головой в каменную стену… Чтобы этой страшной, но короткой болью заглушить, забить, заменить боль душевную, не убивающую, но сводящую с ума своей вечностью и неизлечимостью — его. Чтобы из треснувшего черепа разлетелись красно-черные брызги, растеклись ужасной лужей мысли — и я наконец-то перестала бы думать о нем… Но так он покинет только мою голову, а в сердце-то все равно останется. Пусть, ну пожалуйста, пусть оно разорвется. Чтобы совсем от него освободиться. Лучше уж так — безмозглой, бессердечной, но — безнегошной…

(с) Просторы интернета



— Жена, говоришь?

Шамиль посмотрел на меня черными глазами, и взгляд этот был страшнее, чем у других чеченов. Цепкий, умный, коварный. Я не знаю, что его связывало с Максимом и каким образом и почему все называли их братьями. Чего я не знаю о своем муже?

— Иди сюда, девочка, — поманил меня пальцем. Я перевела взгляд на Максима, и тот кивком показал мне, чтоб подчинялась. Подошла, чувствуя, как слегка подранивают пальцы. Я слабая, растерянная, и я совершенно не знаю, с кем имею дело.

— Где ты познакомилась с моим братом?

Судорожно сглотнула. Что он хочет от меня услышать? Что мне сочинить?

— Правду расскажи Шамилю. Не стесняйся.

— В дом ко мне влез, как вор, а потом с собой в столицу забрал.

Мне показалось, или Макс немного расслабился и откинулся назад на траву, опираясь на локти.


— Совсем девочкой забрал, а, братишка? Не чтишь законы русских о совершеннолетии. Правильно. Девку надо брать, как только она девкой стала. Иначе потом суками становятся, шалавами продажными. Приехала за тобой, да?

— Приехала. Дура-баба.

Сердце замерло, дышать стало нечем. Про детей если скажет…

— Да. Дура. Здесь оставишь или домой отошлешь?

— Пока здесь. Потом, как поспокойней на дорогах станет, домой отправлю.

— Дорожишь, значит? Я думал, она как все твои жены… — осмотрел меня с ног до головы и потянул кальян, — может, одолжишь на пару ночей.

Повернулся к Максиму, и они посмотрели друг другу в глаза. И… Шамиль рассмеялся, ударил моего мужа по-дружески по плечу.

— Расслабься. Шутит Шамиль. Понял уже, что ее трогать нельзя. Зачем Закиру глаза выдрал и руки отрубил? Убил бы, да и все.

— Слишком просто. — Максим взял трубку у Шамиля и тоже затянулся дымом. — Он мое тронул.

Снова застонал Изгой, и я резко обернулась. Его окатили ледяной водой, заставляя прийти в себя. Один из боевиков схватил шампур, раскалил над костром железную витую ручку и поднес к груди Изгоя.

— Жечь буду, как собаку. Кто послал тебя, русская свинья?

— С автобуса сбежал… сказал же… уже…

Чечен прижал железо к груди Славика, и тот глухо застонал. Я дернулась, подскочила, но меня схватил за руку Максим и заломил ее за спину.

— В дом пошла. Ни звука. Иначе он сдохнет. Джабар, жену мою ко мне в комнату отведи.

— А что так, брат? С нами не посидит… или не соскучился по жене?

Макс ухмыльнулся и вдруг громко крикнул:

— Джанан, ко мне иди.

Я обернулась и увидела, как тоненькая девушка во всем черном покорно к мужу моему идет.

— Жена подождет. У меня пока новая жена есть, да, маленькая? — улыбнулся девушке и похлопал себя по колену. — Садись. — та тут же села на ногу моего мужа и спрятала лицо на плече Максима. Боль была резкой в области сердца, как будто нож туда вошел и остался, мешая дышать. Но я и слова не сказала. Только Максу в глаза смотрю. А он — мне, и сучку свою молодую поглаживает по спине, спускаясь к ягодицам, выпуская дым в мою сторону и прищурив глаза.

— Уведи ее. Закрой в комнате. Пусть поспит. Чтоб научилась дома сидеть, а не ездить без спросу и мужу перечить.

— Наказал, значит. Да. Баб наказывать надо. Иначе на голову сядут.

Джабар кивнул мне в сторону здания, и я, стиснув кулаки и сдавив челюсти, за ним пошла. Только бы выдержать, только бы ни слова ублюдку этому не сказать. Не броситься на него и глаза не выцарапать, чтоб не лапал своих шлюх при мне.

— Красивая жена у тебя, Аслан. Жаль только, что русская. Ну да ладно. Мы любую примем. Твой выбор — закон для меня. Сына пусть родит тебе… Тогда и бегать за тобой не будет. Некогда станет.

— Родит, — угрюмо сказал Максим, — потом.

Джабар протащил меня мимо Изгоя, и я успела встретиться с ним взглядом. Он медленно закрыл глаза и снова открыл. Господи. На его лице места живого нет, и на груди кожа вздулась от ожога. Как он так попался? Каааак?

Губами шевелит, а я разобрать не могу… Не могу. Так и не поняла ни слова. То ли "надо" сказал, то ли "нет", не знаю. Кто теперь детей оттуда вытащит? Как они там? Одна надежда на него была.





* * *


Сидеть в этой комнате было пыткой. Знать, что там снаружи мучают моего брата, а мой муж лапает свою любовницу и потягивает кальян как ни в чем не бывало. Значит, и жены у него теперь есть… все тайное всегда становится явным, да и не было это тайной ни для кого, кроме меня. Про баб его. Может, и раньше их было немеряно. Полночи просидела в кромешной тьме, прислушиваясь к тому, что там происходит. Пока не услышала шаги под окнами. Несколько пар ног и голоса. Многие из боевиков по-русски говорят.

— Аслан новый жену себе взял. Джанан эту. Шамиль ее ему подарил. Говорит, сыновей ему нарожает. От первой жены у него только дочь есть.

— От этой худой с безумными глазами, ту, что Закир привез?.. Мать моя женщина, ты видел, что он с Закиром сделал? А Шамиль позволил.

— Закир на чужую жену глаз положил. Остался без глаз. Правильно сделал.

— Он ему и член припалил. Так что одни яйца остались. Евнух теперь Закир наш.

— Чмом он тем еще был. Поделом ему. Слишком свой нос задирал.

— Надо и нос до кучи подрезать. Тоже длинный.

Послышался смех, а я медленно сползла по стенке. Мне казалось, что с меня содрали кожу живьем, что каждый мой нерв оголился, и по нему пустили электрический ток. Наверное, такую же боль испытывает умирающий под пытками. Осознание иногда приходит медленно, а иногда оно вспарывает нервы, мгновенно убивая все внутри, взрывая душу. Когда ты летишь в глубокую черную дыру… и, да, я сверну шею там на дне… сама… в одиночестве… никем не услышанная… забытая… и… нелюбимая. Ненужная. Жалкая. Каждое ЕГО обещание мне когда-то было ложью, грязной, наглой, продуманной ложью. Все игра, а я песчинка в этой игре. Другая сыновей родит… Как он смеет? Как смеет вот так топтать меня и любовь нашу?