На боевом курсе!

Кайзер решил дать ответ на нашу бомбардировку Кильского канала и послал свои «Цеппелины» на восток. Хорошо ещё, что дело было ночью. Отбомбились они наудачу. Приблизительно по центру столицы. Что они, что мы прекрасно знали, что у кого где расположено. Секрета из этого никакого нет. И нам повезло, что у немцев пока нет бомб такого веса и мощности, какие уже появились у нас. Иначе разрушений и жертв в Петербурге было бы гораздо больше. А так отделались разбитыми крышами, разрушенными перекрытиями верхних этажей в десятке домов и, как же без этого, в самом Зимнем дворце. Я же говорю, все всё знают. И куда бомбы бросать, тоже знают прекрасно. Другое дело, что днём не рискнули лететь, пошли ночью. Поэтому и бомбы сбросили не настолько точно. Да ещё часть бомб упали в Неву, а часть на площадь перед Зимним. Чуть было Александрийский столп не завалили…

Николай же, по долетевшим до нас мгновенно слухам, был во вполне объяснимой ярости.

И этой же ночью, не дожидаясь утра, меня вызвали в штаб. И поставили задачу, о которой сразу можно было догадаться и которую я, честно сказать, ждал. После такой-то плюхи. Только вот выполнение этой задачи пришлось отложить на несколько дней. Потому как и мой самолёт ещё не был готов к вылету, и нужно было дождаться прилёта из столицы эскадрильи Шидловского. Не полной эскадрильи, лишь малой части её. Всего восемь невеликих таких «Илюшек» с дополнительными топливными баками и, соответственно, с увеличенной дальностью полёта. Больше пока не успели построить или собрать. Да и пилотов у нас в наличии столько не было. Кстати, Дудоров намекнул, что и мне скоро предстоит получить новую машину. Когда? А вот сразу после выполнения задания и получу. Поеду за ней в столицу. Там же меня и награждать будут. Сказал и смотрит на меня довольными за меня же глазами, реакцию на столь радостное для каждого офицера и гражданина известие отслеживает. А я как-то мимо ушей эту новость пропустил. Только через подзатянувшуюся паузу дошло, что что-то сказать нужно, как-то отреагировать на это заслуженное событие. Ну я и отреагировал:

– А мой экипаж?

– Все вместе поедете. Вместе и принимать самолёт будете. Не сочтите за назойливость, но о чём вы сейчас так напряжённо думаете, Сергей Викторович?

Вот тут я высказал все свои мысли насчёт ночных полётов. К чести Дудорова, он меня внимательно выслушал, не перебивая и не сомневаясь в моих словах. Помолчал минуту, обдумывая всё, что услышал только что, походил по кабинету, вернулся, остановился напротив:

– А пойдёмте-ка к Александру Васильевичу. Такие вопросы нужно через него решать. Да и всё равно это напрямую от него зависеть будет.

Ну и мы пошли. И освободился я снова только во второй половине дня. Всё утро и весь день, считай, так в штабе и пробыл. Ладно хоть с толком пробыл.

Что решили? Будем работать, обучаться ночным полётам. И сразу же начинаем готовить к ним аэродромное поле. То есть сначала поле, а потом обучение. А пока теоретическая подготовка. И снова я читаю вечером лекцию личному составу, делюсь своим опытом. Хорошо хоть вопросов никто не стал задавать, откуда он у меня, этот опыт ночных полётов. Ладно те, кому об этом знать положено, знают. А остальные?

Поучаствовал в установке моторов на свой самолёт. Ну как поучаствовал? Скорее, поприсутствовал. Двигатели перебрали, поменяли поршневую группу, пообещали, что они ещё столько же проработают. Только уточнили в конце объяснения, что проработают в том случае, если будем эксплуатировать их бережно и аккуратно. Это на войне-то? Насмешили, черти.

Думал, моторы устанавливать будут с помощью крана, но нет. Просто собрали элементарную конструкцию из трёх длинных жердей толщиной с мою ногу и скрепили в самом верху железным обручем. А уже к нему прицепили цепную таль. Оттягивали верёвками. Вот так просто и без изысков. Зато надёжно. Мотор на штатное место поставили втроём. Ну ещё два моториста сразу же болты наживили с двух сторон. А дальше уже проще.

Потом потарахтели на малом газу, обкатали, попробовали чуть добавить. Всё нормально, работают моторы. Дальше не газовали, потому как тормозов у нас так и нет, а удержать самолёт на стоянке невозможно. Будем пробовать на полосе. Только не сегодня, завтра с утра. Кстати, завтра же к обеду и ожидаем прилёта эскадрильи Шидловского из столицы. А ночью, этой ночью, на аэродром привезут наши бомбы. На все самолёты, полную загрузку. И подвешивать их начнут сразу же. И вылетать будем после дозаправки. Потому как времени терять нам ни в коем случае нельзя. Хоть и почистили город от вражеских агентов, но гарантии в сохранении тайны никто не даёт.

С самого раннего утра прокатились по аэродрому, по укатанной взлётке, невзирая на плохую погоду и поднявшийся ночью резкий ветер. Хорошо хоть дул он с моря и прямо по курсу взлёта. Иначе даже и не знаю, смогли бы ребята сесть. Вот взлететь можно, а сесть… Тут от опыта зависит. А он с практическим налётом приходит. А какой у них на «Муромцах» налёт? То-то…

Вывели пару раз моторы на максимальный режим, прокатились немного и на этом испытания закончились. Будем считать, что к выполнению задания готовы.





Глава 14




Ох, не нравится мне этот ветер. Резкие такие порывы, обманчивые. То почти штиль, а потом раз, и удар стихии. И лупит ветер, и сечёт по лицу ледяным дождиком. И снова короткая пауза затишья до очередного порыва. Живо представилось, как холодные капли дождя текут по застывшим щекам, скатываются по шее, заставляют покрываться кожу мурашками ледяного озноба. Бр-р.

Под этими порывами самолёт словно сухой лист мотыляется. Очень неприятное ощущение. В моменты разворота кажется, что ветром одну сторону шасси от земли отрывает – приходится элеронами крен убирать, компенсировать. И это на земле. Нет, такой цирк нам не нужен.

И взлетать при таком ветре смерти подобно. Ждать, пока погода не переменится? И сколько так можно прождать?

Оё-ёй, а ведь похолодало-то здорово. И лететь-то нам снова придётся ночью, как бы проблема с обледенением не повисла непомерной тяжестью на самолётах.

Из кабины вылез, воротник куртки поднял, а подбородок, наоборот, опустил, упрятал пониже. Фуражку поплотнее натянул, да ещё и ремешок опустил и поплотнее его затянул. Чтобы ветром не сдуло. И всё равно пришлось изредка рукой поддерживать.

И плюнув на всё, руки в карманы засунул. Я на аэродроме, а здесь так можно ходить. А если и нельзя, то пусть новая привычка появляется. Лётчик я или так, прогуляться вокруг самолёта вышел? Только недолго руки грел. Сразу же пришлось механикам помочь зашвартовать самолёт, прицепить его тросами к вбитым в грунт железным крюкам. Машина хоть и тяжёлая, а под такими порывами ветра запросто может куда-нибудь укатиться.

Пока помогал, руки совсем замёрзли. Похоже, пришло время перчаточки доставать. Механики в ангар греться убежали, а я подставил спину ветру, вжал голову в плечи и потопал прочь. А вот за шлагбаум выйду, тогда и воротник опущу и руки выну из карманов. Благо там и до штаба уже недалеко будет.

Потому как снова меня туда вызывают. Зачем? А кто их знает. Наверняка новыми вводными озадачат. Да что гадать-то? Пора вырабатывать авиационный пофигизм и относиться к резким поворотам в своей судьбе с неким оптимизмом.

Вот и штаб. Ветер в спину, поэтому и идти было легко. Доскакал, словно молодой пони. Перед зданием никого, все от непогоды спрятались. Нет, более чем уверен – сегодня «Муромцы» к нам не прилетят.

Зашёл внутрь, дверь за спиной закрылась, еле удержал её, чтобы об косяк не грохнула. Ну и ветер! После улицы здесь как-то глухо и тихо. И лицо сразу поплыло, в тепле начало оттаивать.

Дежурный офицер тот же, что и вчера, поэтому отделался приветствием. Откозыряли друг другу, парой слов перекинулись. О чём? О погоде, само собой. Попутно фуражку с головы стянул, от влаги отряхнул да ремешок поправил. И наверх по лестнице потопал.

В пустых и от того особенно гулких коридорах никого, тишина. Из-за дверей кое-где слышится приглушённый перестук пишущих машинок, редкий неразборчивый бубнёж. Ещё бы, из-за таких-то дверей…

А вот и приёмная командующего. Ждать не пришлось – Алексей Владимирович головой и глазами в сторону дверей в кабинет показал. Да ещё и брови при этом жесте поднял. И внимательным взглядом меня проводил, как бы проконтролировал, как я куртку мокрую с фуражкой на вешалке оставил. Ну и кивнул с одобрением, когда я в висящее рядышком зеркало заглянул свой внешний вид оценить. Нормально, можно заходить.

Как бы хорошо ни относился ко мне адмирал, а лишний раз наглеть не стоит. Иногда можно, когда обстановка это позволяет. Но не сейчас. Потому доложился, как Уставом предписано, а потом, повинуясь указывающему жесту отодвинул от стола стул и уселся. И приготовился внимательно слушать…



К ночи непогода ещё сильнее разыгралась. И ветер ещё усилился. Куда уж больше. На фоне розово-фиолетового заката стремительно неслись по небу рваные клочья чёрных облаков. Потом на город упала темнота, и из окна через мокрое от дождя стекло хорошо было видно, как качаются на улице фонарные столбы, как мечутся по земле вслед за ними жёлтые пятна тусклого света. И засыпал я под резкие и тугие удары ветра по наружной стене нашего здания, под тревожный треск деревьев снаружи.

А к утру всё затихло, успокоилась стихия. И облака на небе уже никуда не спешили, плыли по своим извечным делам, как всегда медленно и величаво. Под ногами шуршали невесть откуда принесённые листья, обломанные ветки и мусор. Мусора хватало. Какие-то картонки, газеты грязные и мокрые, но с довольно-таки узнаваемыми колонками набранного неразборчивого текста. Даже тряпки иной раз попадались. Грязные и бесформенные, в которых с трудом можно было узнать каким-то чудом залетевшее сюда бельё.

Шаркали по камням мётлы и лопаты – личный состав приводил свою территорию в порядок.

К полудню наконец сели самолёты из Петербурга. Заправились и начали загружать бомбы. Провозились со всеми делами до вечера.


А лётный состав всё это время находился в штабе, в просторном помещении оперативного отдела и готовился к предстоящему вылету. Рисовали и изучали маршрут, подходы к цели, характерные ориентиры, схемы отхода.

Взлетали после полуночи, под свет установленных на позиции прожекторов. Я шёл первым, за мной Шидловский, а далее все остальные. Михаил Владимирович спокойно принял именно такой порядок, потому что это было оправданно. Не стал права качать. У меня штурман более опытный, с практическим налётом. Ну а обо мне и говорить не стоит.

Загруженные до предела машины тяжело переваливались на неровностях грунта и покачивали при этом недовольно крыльями, скрипели расчалками, медленно катились по обозначенным фонарями дорожкам к взлётной полосе, оставляя за собой продавленные колёсами колеи.

Представляю, как от рёва стольких моторов на максимальном режиме дрожали в городе стёкла. Не дали мы городу спокойно поспать этой ночью.

Взлетели, развернулись и пошли друг за другом с набором высоты на юго-запад. Вчера столько времени пришлось потратить на объяснение и последующую отработку сбора после взлёта. Сейчас же как принято? Каждый сам по себе. Взлетают один за другим и летят приблизительно в ту сторону, как кому удобно. И по цели работают индивидуально. Нужна ли нам подобная анархия? Нет. Вот и пришлось вчера выступить в роли инструктора. В очередной раз.

Похоже, не зря я горло надрывал. Пока всё нормально. Дистанции между самолётами держим визуально, на глазок, потому как никаких подобных приборов ещё нет. Но и так отлично получается. Главное в облачность не лезть. Ну и чтобы цель была видна.

Чтобы не потерять друг друга в темноте, механики весь вчерашний день трудились на технике, прокладывали в самолётах дополнительную проводку, подключали ходовые огни к электрической сети освещения кабин. Это на прилетевших машинах. А на моей всё пришлось делать с нуля, потому как не было у меня ничего. Зато сейчас можно было не опасаться. Стоило лишь оглянуться назад и вправо, как можно было увидеть на фоне чёрного неба в боковом окне красные и зелёные огоньки. Что-то новое изобретать не стал, воспользовался знаниями своего времени. Вот только проблесковые маяки пока не успели сделать. Но идея была озвучена, и в мастерских сейчас её срочно воплощают в жизнь. И к нашему повторному вылету обещали изготовить новинку на все самолёты.

На цель вышли ранним утром. Только-только далеко позади горизонт начал бледнеть, а внизу, под нами всё ещё царила беспросветная ночь. И в этой черноте вольготно раскинулся освещённый огнями город. И порт в яркой иллюминации электрического света. Вот он-то и был нашей главной целью. Я уже говорил, что расположение складских зданий тайной ни для кого не являлось. И командование знало, где на территории порта находятся артиллерийские и минные склады. Они-то и являются нашей первоочередной целью. И во второй очереди – корабли. Но там дело такое – вряд ли наши бомбы смогут нанести им непоправимый ущерб. Ну и на точность бомбометания не стоит уповать. Хоть и заверил вчера Шидловский, что они все в должной мере отрабатывали прицельное бомбометание на столичном полигоне, но здесь не полигон, здесь реальная цель. Вот сейчас и посмотрим, кто чему научился. Тем более на моём и замыкающем самолёте установлены фотокамеры. Будем снимать результаты.

Опасались зенитной артиллерии, поэтому и было решено лететь ночью. С таким расчётом, чтобы выйти на цель ранним-ранним утром, практически затемно. Вряд ли тогда кто-то будет нас внизу ждать. Даже если и успеют сообщить о нашем вылете, то пока разберутся, куда именно мы летим, будет уже поздно. Командование всё-таки постаралось сохранить в тайне наш вылет. Вот сейчас и посмотрим, получилось это у нас или нет.

Пока под нами тихо. Бомбардировщики вытянулись в одну линию. Теперь всё от меня зависит. Как мы с Фёдором Дмитриевичем прицелимся, так и остальные будут работать. Правда, не совсем так же, всё-таки цели у всех разные. Но первыми мы работаем, и нам промазать никак нельзя. Потому как будем по артскладам целиться. И бомбить по этой причине мы все будем с высоты полутора километров. И уходить после сброса бомб в сторону моря с дальнейшим набором высоты.

Пока в голове проскакивали эти воспоминания, руки делали свою работу. Довернул на ярко освещённый порт, на освещённые прожекторами чёрные коробочки складов. Сверху всё прекрасно видно, повезло нам с погодой.

Встал на боевой курс, покачал крыльями. Рации не стали использовать. А вдруг наши переговоры кто-нибудь да услышал бы? Поэтому летели в режиме радиомолчания, используя вот такие простые манёвры для связи. И сейчас я этим действием дал понять, что захожу на цель. Оглядываться и убеждаться, поняли ли меня правильно следующие в кильватере экипажи, не стал. Не до того мне сейчас. Нужно быстро рассчитать ветер и снос на боевом курсе, взять необходимую поправку и выйти на цель.

Всё! Штурман быстро проговорил, почти прокричал последние цифры, проконтролировал, что мы заняли нужный курс, и упал на колени возле прицела. Приник к нему, оторвался, глянул через нижнее стекло на наплывающие огни складов, скомандовал:

– Два градуса левее!

И как я ему эти два градуса на этом компасе поймаю? А руки уже довернули штурвал в левый крен и сразу же вернули его в первоначальное положение, выровняли по горизонту. И педалями придержал самолёт на новом курсе, зафиксировал визуально новую траекторию. Хорошо идём, точно посерединке.

– Так держать! – не отрывается от прицела штурман.

– Есть так держать!

– Приготовиться к сбросу! Люки открыть!

Створки открываются, и в кабину врывается холод утреннего неба, самолёт встряхивается, словно от озноба, а я резко работаю рулями, стараюсь удержать машину на курсе и эшелоне. Корёжит её немного при открытии створок. В ушах свистит и рокочет злой наружный воздух, и даже шлем не спасает уши от этого сердитого рёва.

– Градус вправо! – не успокаивается штурман.

– Есть градус вправо!

Как его поймать, этот градус! Но приходится выполнять команду и корректировать курс.

– Так держать! Готовность к сбросу?

– Есть так держать! – кричу штурману в ответ и сразу же из-за спины слышу такой же напряжённый крик, почти вопль души нашего инженера:

– К сбросу готов!

Ещё успевает проскочить в голове удивление – это как же громко нужно орать, чтобы мы его от бомболюка услышали? Успевает проскочить и тут же пропадает. Потому как откуда-то появляется небольшая болтанка и мне приходится работать рулями, чтобы удержать самолёт на курсе и заданной высоте. Или мне просто кажется, что она появилась, эта болтанка? Потому что очень уж сильно все ощущения у меня обострились в этот момент? Спинным мозгом чувствую, что пора сбрасывать бомбы… Ну, пора же! Штурман?!

И словно в ответ моим мыслям, срывая голос, орёт Фёдор Дмитриевич:

– Сброс!

Невозможно разобрать, что ему отвечает инженер, да и не до того мне сейчас. Повинуюсь какому-то всепоглощающему импульсу азарта внутри себя и тоже ору изо всех сил:

– Сброс!

Самолёт, словно попавшая под дождь собака, встряхивается, освобождаясь от смертоносного груза, облегчённо вспухает, стремительно рвётся ввысь, к парящим высоко над нами серым на фоне тающих звёзд облакам. Приходится осаживать аппарат, держать его на эшелоне и курсе, парировать эти рывки и взбрыки облегчённой машины, словно взбесившейся на короткую секунду лошади. Впрочем, эти взбрыки почти сразу же прекращаются, и самолёт успокаивается, подчиняется рулям.

– Створки закрыть! – кричу за спину и в ответ слышу подтверждение отданной команде. И тут же чувствую нарастающую вибрацию, это начинают закрываться створки бомболюка. В ладонях легко и норовисто подрагивает успокаивающийся самолёт, слышу, как звонко щёлкают, закрываясь, замки. Словно по мановению волшебной палочки, сразу же обрезается гул рассерженного воздуха в кабине. А я всё так же во весь голос кричу:

– Штурман, разворот! Курс домой!

И только сейчас соображаю, что уже можно кричать не так громко. И, словно подтверждая эту мою мысль, за спиной хрипло кричит инженер:

– Створки закрыты! Все бомбы сброшены!

Через мгновение оказывается рядом со мной, занимает рабочее место, откашливается с хрипом, секунду с ожиданием смотрит на меня, улыбается и почему-то уверенно кивает. Киваю ему в ответ и обозначаю улыбку краем губ. Потому как слишком уж взволнованным он выглядит. Переволновался. Надо успокоить инженера. Он даже красный весь, а по щеке, несмотря на холод в кабине, катится из-под обреза лётного шлема крупная капля пота.

Кручу плавный правый разворот, ухожу в сторону моря. Сейчас будут сбрасывать бомбы по своим целям мои товарищи. А мы с инженером одновременно поворачиваем головы в сторону удаляющегося от нас берега.

– Штурман, снимаешь? – этим вопросом заставляю лейтенанта оторваться от нижнего стекла и повернуть голову ко мне.