Мой самый любимый Лось

— Ты вообще о чем сейчас?

Анька тряхнула головой, чуть прикрыла глаза, словно соображая или вспоминая забытом разговоре, оставленным незаконченным, а теперь возобновленном. От немигающего, колючего, злого взгляда Нины ей становится страшно, но она усилием воли сбрасывает оцепенение, прогоняет свой страх, тугим комом подкативший к горлу. Гос-споди, да это всего лишь Нина, эта дурочка, охотница за мужиками!

— Раньше Лассе не приходилось экономить, — ядовито ответила Нина, щуря глаза, и Анька усмехнулась. На девушке был светлый брючный костюм, добротный, отлично сидящий, подчеркивающий все прелести ее фигуры. Не крикливое платье в блестках и разрезах на всех возможных местах, и не прозрачная кружевная блузочка, каким красная цена сотка за пучок. Приличное, респектабельное. Но Нинке, которая привыкла к нищете и для которой шуба из норок была пределом мечтаний, видимо, этой изысканной строгости было мало. Воображение рисовало ей роскошную горжетку на плечах и бриллиантовый браслет на запястье, атрибуты роскошной жизни по ее скромному разумению.

— А теперь приходится, значит?

Как бы Нина не скрывала, все отлично знали, в каком гадюшнике она живет, и как истово оттуда карабкается, всеми конечностями вцепляясь в любую возможность, в любую модную тряпку, словно та — спасительная соломинка… Ну, наконец-то, выкарабкалась, слава тебе, Господи… И гонор сразу полез. Не сильно разбираясь в происхождении финансового благополучия семьи Лося и Акулы, она наивно полагала, что они живут на какое-то богатое наследство, и была неприятно поражена, когда узнала, что это не так, и что Акула вынужден был уступить Лосю бизнес, а сам теперь живет на дивиденды, которые, разумеется, во много раз меньше, чем доходы Лося. Недвижимость в Европе, личный самолет — от одной мысли о такой невероятной роскоши у Нины темнело в глазах, и она едва не до крови прокусывала губу, а тот факт, что Акула вынужден иногда — когда ему не хватает, — просить денег у Лося, Нину просто убивал на повал.

Не хватало часто; не хватало ей, Нине, на машину, не хватало на ежедневный кутеж, не хватало на дорогое шампанское… ну, может, и хватало, да только Акула вдруг охладел к этим развлечениям, и все чаще говорил, что на это деньги спускать не стоит.

А на что стоит?!

Он что, думал — Нина с ним ради его красивых глаз?! И что такого произошло, ведь раньше Акула только ради этого и жил — чтоб сорить деньгами и оттягиваться. А теперь вдруг резко расхотел?!

Поразмыслив над такой странной переменой, Нина, конечно, нашла виновного — это Анька. Это она прижала Лосю карман. Это она запрещает ему давать денег Акуле! Жадная гадина… Нина скрежетала бы зубами, если б они стоили ей меньше усилий и средств. Богатая балованная жадная стерва! Она ни в чем себе не отказывала, никогда, так чего ей, жалко для других?! Та мысль, что зарабатывает Анькин муж, и что он не обязан содержать еще и ее, Нину, девушке в голову почему-то не приходил. Лось ею воспринимался как банкомат, выдающий кэш; и Акула знал код, да вот только Анька стояла теперь на пути…

«Недаром я тебе не доверяла, — недобро подумала Анька, разглядывая девушку, которая, казалось, подкралась к ней на цыпочках, старательно не наступая на высокие каблучки, которые непременно высекали бы звонкую дробь по полу. — Тебе ж за счастье было, что Акула вообще на тебя посмотрел. Это как встреча девочки-подростка с кумиром — даже если он потный, старый и жирный, счастья на всю жизнь. А теперь он ее и вовсе с собой позвал, приодел, сопли подтер. Штаны вон новые купил. Теперь она за него биться будет, как за номер счета».

— Приходится, — с вызовом ответила Нина, вздернув голову. — Он говорит — ему ничего не принадлежит. Говорит, все у Анри. Но мы-то обе знаем, что это не так? Если б не ты… Но я еще поспорю за свое!

«Фееричная дура! — изумилась Анька. От Нинкиной наглости у нее даже глаза на лоб полезли. — Какое свое?! Она реально не понимает положение вещей? Да она даже не знает, зачем Акула сюда приехал… или знает? — Анька приподнялась, кинула тревожный взгляд на бормочущего Акулу. Какие-то неясные тревожные мысли роем промелькнули в ее голове. — Да ладно, не может быть это очередным разводиловом…»

— Алё, детка, — насмешливо продолжила Анька, принимая небрежно-расслабленный вид, хотя на самом деле ей здорово хотелось чем-нибудь треснуть Нину, отогнать ее от себя. Казалось, что в ее присутствии становилось темно, н хватало воздуха, но Анька подавила и эту панику. — Какая победа?.. Ты что, соревноваться со мной вздумала, Эллочка-Людоедка? Ситечко под чай уже купила?



Нина, побагровев от злости, не ответила сразу; на ее красивом, искусственном личике промелькнула гримаса досады, она звонко топнула ножкой, обутой в туфельку на невероятно высоком каблуке.

— Думаешь, если выскочила замуж за Анри, — вкрадчивым змеиным голоском прошелестела Нина, — так и все, Лассе не у дел оставила? Думаешь, наложила свою лапку на денежки? Нет уж; они братья, а семья значит намного больше, чем баба!

— Да что ты говоришь, — хохотнула Анька, складывая ручки на пузе. — На минуточку — мы с Анри семья. Анри с Лассе — да, паршивая, но семья. А ты, куколка, тут вообще никто. Ты вот как раз та самая ничего не значащая баба. Очнись, подруга. Ты, конечно, хотела больше, поживиться хотела, да? Но уж как вышло, — Анька развела руками. — Акула так-то богат… по твоим меркам. Чем ты недовольна?

Нина не ответила; яростно сопя, она бессильно сжимала кулаки, испепеляя Аньку яростным взглядом.

— Ты думаешь, — прорычала она сквозь зубы, — тебе удастся у нас все оттяпать? А вот нет!

— У тебя, — четко произнесла Анька, поднимаясь, — нет ничего. Здесь, — она обвела рукой обозримое пространство, — тебе не принадлежит ничего, и никогда не будет принадлежать. А будешь выступать — поедешь обратно, полетишь туда, в свой клоповник, где тебя взяли. Понятно?

— Сучка! — истерично взвизгнула Нина, накидываясь на Аньку. От ярости она не соображала, что творит, и первый удар — скользящий, сумочкой, — пришелся Аньке по голове, и та присела, закрывая руками живот. — Стерва проклятая, ненавижу тебя!

— Ты что творишь?! Тебе кто разрешил сюда заходить?!

Долгий крик Акулы не привел Нину в чувства, она продолжала наносить пятящейся Аньке хаотичные удары ладонями, сумкой — по лицу, по плечам. Мельком глянув на Акулу, Анька успела заметить его перекошенное от страха лицо и почерневшие от расширившихся зрачков глаза, а затем Нина что есть сил толкнула ее, и Анька упала, задев виском о каменную полку камина.

Лишь когда она затихла, неестественно свернувшись клубком на белой медвежьей шкуре, а белоснежная шерсть окрасилась красным, Нина отступила, торжествующе и тяжело отпыхиваясь, а Акулу отпустил ступор, который до того сковал его руки.

— Не-ет, — протянул он в ужасе, чувствуя, как валится в пропасть все, вся его жизнь, разваливаясь на кусочки, которые он так тщательно собирал и склеивал. — Нет, нет, нет! Что ты натворила?!

Он, рыдая, кинулся к Аньке, упал подле нее на колени и, замирая от страха, приподнял ее голову.

— Что же ты сделала! — взревел он, чувствуя на своих пальцах липкую теплую кровь.

— То, что должен был сделать ты! — выкрикнула Нина, все еще находясь в аффекте. — Я ради тебя стараюсь, дурак! Если ее не будет, то все станет как прежде! Анри будет тебе отстегивать по первому зову! Скажем, что ей плохо стало, она же беременная. Упала, ударилась…

— Идиотка! — взревел Акула, подскакивая. — Сука! Шкура поганая!

Развернувшись, он со всей силы врезал пощечину по этому красивому и гадкому лицу, так, что из носа девушки брызнула кровь.

— Я раз в жизни, — проревел он, наступая на Нину, у которой от удара, вероятно, свет погас в глазах, и она потерялась, едва не брякнувшись в обморок рядом со своей жертвой. — Раз в жизни! Хотел! Поступить! Правильно! Не унижаться и не клянчить! А сам! А ты… Дешевка!

Он врезал ей еще одну пощечину, оставив багровое пятно на второй щеке. От страха и боли его трясло; снова! Снова у Лося горе, и снова он, его брат, приложил к этому руку. Снова виноват. Снова все испортил, изгадил, переломал. Что же за проклятье такое?!

— Что ж за проклятье! — закричал он, запуская руки в волосы и терзая темные пряди, словно вместе с ними желая вырвать все страшные мысли из головы.

— Но я для тебя… — шептала Нина разбитыми губами, пятясь. — Я же…

— Пошла вон! — взревел Акула. — Убирайся, пока я не свернул тебе шею!

— Да она же тебя!.. — заверещала Нина в ответ, пятясь. — Ты уже забыл, кто тебя освободил! Короткая же у тебя память! И благодарность твоя очень короткая!

— Во-он! — проревел Акула.

Он снова вернулся к Аньке; ты дышала часто, со всхлипываниями, но ведь дышала!


— Ай-ай, — шептал Акула, бережно поднимая ее на руки, прижимая к себе и пачкая ее кровью свою куртку. — Ай-ай. Потерпи. Ничего. Ну, ударилась — это ничего! Все будет хорошо…

Мельком он глянул на Анькины руки, обнимающие живот, и стиснул зубы, чтоб не завыть в голос. Если Лось лишится и этого ребенка… если и Анька от него уйдет…

— Ай-ай!

— Аку… ла… — пробормотала Анька. — Го… ло… ва…

— Аня, сейчас, — Акула обрадовался этому почти бессвязному шепоту. — Сейчас отвезу тебя в больницу! Сейчас!

Он аккуратно устроил ее на заднем сидении, сам уселся за руль, перевел дух.

«Ну, хоть что-то я могу сделать правильно? — подумал он. — Хоть что-то? Анри наверняка мне морду разобьет. Просто убьет. Растопчет в пыль. Но я должен сделать правильно хотя бы это! Довезти ее до больницы — и желательно не вмазаться в столб, с моим-то умением помогать!»

Он аккуратно повернул ключ в замке зажигания, услышал оживший мотор.

— Едем, Аня, — произнес он спокойно. — Скоро все хорошо будет. Не бойся.





* * *


Из больницы Акула позвонил Лосю. Было страшно, и еще страшнее — услышать в трубке Лосиное молчание, тяжелое, как камень, и при этом продолжать говорить.

— Врач говорит, — бормотал Акула, без сил сползая по стене и чуть не плача, — что все хорошо будет… Он не говорит, что это опасно… Я привез ее сразу же…

Он ждал гнева Лося, злобного рычания, криков, вопросов — а какого хрена ты вообще у нас делал?! Акула боялся теперь, здесь, даже заикнуться о том, о чем говорил с Анькой. Его попытка влиться в семью, в нормальную жизнь теперь казалась ему самому ничтожной и глупой, и он утирал катящиеся градом слезы и сопли, с отчаянием понимая, что этот шанс — все исправить, — он потерял.

Возможно, если бы он поступил, как говорила Нина… если б Аньку оставил, если б убежал, не сознался, то потом, переболев и перетерпев горе, Лось потянулся бы к нему — к брату, — как к единственной родной душе, но…

«Но снова ему вот это сделать? Нет, не могу! Сколько ж уже можно… что ж от меня вред один!» — думал в отчаянии Акула. Он закурил прямо тут, сидя на полу, привалившись к стене, и плача, оплакивая свою никчемную жизнь.

Лось явился быстро; его привезли. Сам он машину вести наверняка не мог — дрожали руки, — и во избежание плачевных последствий взял шофера. Глядя на его высокую черную фигуру в длинном пальто, спешно промелькнувшую мимо и почти бегом удаляющуюся по коридору, Акула горько усмехнулся. Лось надежен даже в этом; даже когда ему хреново, он думает о том, как бы не сделать хреново другим. Другой; об Аньке подумал. Как она будет, если он поедет и вмажется в аварию? Нельзя этого делать; ни в коем случае нельзя! Ей теперь поддержка нужна. Забота всегда, забота во всем. Таков уж Лось.

Самого Акулу Лось если и заметил, то оставил на потом. Бить морду, убивать — потом. Сначала Анька. Сначала увидеть, услышать, убедиться, что все хорошо. Более-менее хорошо. Не так опасно, как могло бы быть. Он побудет с нею и вернется сюда, в коридор, длинный, белый и холодный. Ну, значит, тут и подождем его… тут…

Акула сделал еще одну затяжку, дрожащими пальцами смял окурок. В голове мелькнула шальная мысль сбежать, прямо сейчас, но у него так тряслись ноги от пережитого страха, что он вряд ли мог бы сделать и пару шагов. Нет; бежать — нет.

…Можно же хоть что-то сделать в этой жизни правильно?





* * *


— Анья?!

Лось осторожно, чтобы не напугать Аньку, присел на краешек постели, дрогнувшей рукой отвел с ее бледного лица прядку. Голова у Аньки была перебинтована, и в общем она напоминала раненного Чапаева — тот же трагизм в позе и упрямое выражение на лице, словно говорящее «врешь, не возьмешь!».

— Аня, — еще тише позвал дрожащим голосом Лось, гладя ее плечо и боясь посмотреть вниз, туда, где под одеялом чуть заметно двигались Анькины руки, — как ты… себя чувствуешь? Маленькая моя… Аня… Анечка…

— Ло-осик, — сонно пробормотала Анька, и ее рука, самые кончики пальчиков, как разведчики, показались из-под одеяла. — Голова трещит… докторишка сказал — сотрясение…

Она откинула одеяло, и у Лося вырвался слишком шумный вздох, когда он увидел на месте животик, который Анька любовно обнимала.

— Я так испугался! — выдохнул он, взяв Анькину бледную руку и целуя тонкие пальцы. — Я так…Аня!

Он замолк, прижавшись подрагивающими губами к ее теплой ладони.

— Не боись, — покровительственно пробормотала Анька, расплываясь в улыбке, — у меня папка медведь, меня голыми руками не возьмешь, только рогатиной, хе-хе… и лосенок цел. Палкой не выколотишь. Я ж сказала — сберегу! — она замолкла, прислушиваясь к чему-то, потом ухватила Лося за руку и приложила его ладонь к своему животу. — Толкается же! Да?! Ведь дерется! Да ведь?!

Лось рассмеялся, быстро и стыдливо отирая мокры ресницы, снова выдохнул, сбрасывая с плеч груз. Самое страшное было позади; беда, о которой он с мертвенным ужасом думал, не случилась, и теперь можно было подумать о том, кто виноват.

— Лось, не реви, — строго сказала Анька, поглаживая его прохладные пальцы. — Плохой пример Мишке подаешь! Вырастет плакса!

Лось рассмеялся, гладя Анькин живот, и толчки в нем унялись, успокоились под его ладонью.

— Как это произошло? Что случилось? — спросил Лось, поглаживая Аньку и пристально заглядывая ей в глаза.