Межлуние

Издав нечеловеческий крик и перестав видеть мир за багровой пеленой боли и обиды, Маргарита бросилась на обидчицу, вцепившись в нее так, что прибежавшие на вопли мужчины не без труда оттащили ее в сторону. Отец наклонился над плачущей дочерью с исцарапанным лицом и, отведя ее руки в стороны, убедился, что глаза остались целы. Затем он широко шагнул к Маргарите и, ухватив за локоть, поволок на двор.

— Ей, Марко, ты чего? — Окликнул друга повар, отдавший мокрое полотенце Лидии.

— Отвали, — бросил старший конюх через плечо.

Остальные мужчины не осмелились ему перечить.

Заломив руку девушке, конюх отвел ее к пустующей привязи и выхватил плеть из-за голенища сапога. Не замечая рыдания и не выбирая места, по которому бил, он обрушил на Маргариту шквал сильных ударов, оставляющих кровавые полосы. В какой-то момент, забыв о самосохранении, она бросилась на него в звериной, отчаянной попытке противостоять заведомо более могущественному противнику. Отбросив ее в сторону, Марко посмотрел на прокушенную кисть и продолжил истязать девушку, с воем корчующуюся на земле.

Вышедшие за ним мужчины пытались убедить его остановиться и переглядывались между собой, не решаясь вступиться.

— Ты же убьешь ее!

— Так ей и надо, — огрызнулся тяжело дышащий Марко.

Он нанес еще несколько ударов.

— Что здесь происходит? — прозвучал требовательный голос.

К ним подходила Эмира, державшая в поводу лошадь. Леди как всегда была в строгом и элегантном костюме наездника, подчеркивающим ее решительность, подкрепленную шпагой и бриатским пистолетом за поясом. Увидев лежащую на земле Маргариту в оборванном платье, она приняла ее за мальчишку, над которым склонился Марко с плетью в руке. Затем она почуяла кровь и насторожилась.

Обведя взглядом молчаливых мужчин и испуганных кухарок, выглядывающих в окна и открытую дверь, леди опустилась на колени рядом с Маргаритой.

— Мамочка, как же больно, — по-терийски простонала девушка, находясь в глубоком шоке и потеряв связь с реальностью.

— Вы, двое, отнесите ее внутрь, — с мрачным видом приказала Эмира. — Осторожно! — Поспешно добавила она и в упор посмотрела на Марко.

— Давай сюда. Быстро.

Старший конюх не двинулся с места, и леди железной хваткой сдавила ему пальцы и вырвала плеть.

— С тобой я потом разберусь.

Последовав за мужчинами, несущими Маргариту, Эмира сдвинула со стола еще не убранные тарелки и распорядилась на счет всего, что необходимо для перевязки и остановки кровотечения. Оставив рядом с собой одну из кухарок, помогающей ей снять одежду, превращенную в кровавые лохмотья, леди выгнала остальных наружу.

Увидев исполосованное тело со страшным ожогом, кухарка не смогла сдержать слез.

— Хватит скулить. Неси мазь.

Сохраняя недоброе молчание, Эмира обрабатывала раны со знанием, основанным на личном опыте. Лишь завершив начатое и убедившись в том, что использовала все возможности, леди вполголоса произнесла:

— Какая бессмысленная жестокость.

Накинув на стонущую Маргариту простыню, Эмира наклонилась к ее губам и вслушалась в обрывки фраз и отдельно произнесенные слова. Большую часть, казавшуюся бредом, что было не далеко от истины, она не смогла разобрать, и все же, кое-что оказалось для леди неожиданным и даже удивительным.

Закончив одно дело, Эмира перешла к следующему. Выйдя к ожидавшим ее снаружи, она успокоила собравшихся:

— Выживет.

Вперед вышел старший конюх.

— Госпожа, я не знаю, что на меня нашло…

— Вот как?

Эмира жестом подозвала кухарку, и та наклонила кувшин с водой, поливая госпоже на руки.

— Я чуть с ума не сошел, когда увидел Лидию!

— Продолжай, — сохраняя спокойствие, разрешила леди и приблизилась к Марко, вытирая руки об услужливо поданное полотенце.

Только тонкая линия сжатых губ и взгляд из-под сдвинутых бровей выдавал бушующий в ней гнев.

— Если с ней что-нибудь случится, то кто возьмет ее замуж?

Конюх обнимал заплаканную дочь, трусливо прятавшую взгляд.

— Ах, вот ты о чем.

Не поворачивая головы, леди указала на окна кухни.

— Такого ожога я давно не видела. Если тебе интересно, то у девочки уже слезла кожа.

Марко молчал, и Эмира продолжила с плохо скрываемым презрением:


— Вы сами выбрали свою судьбу. Собирайте вещи. Теперь у вас с дочерью будет новая работа.

Чтобы не имела в виду леди, это прозвучало достаточно зловеще.

— Не стоим, всем заняться делом, — напомнила собравшимся Эмира Трейн.

Она похлопала по шее уже расседланную лошадь.

— Прикажите привести Слипэр? — осторожно уточнил помощник конюха.

Леди отрешенно посмотрела куда-то за плечо мужчины.

— Нет, я переночую. Постой, — спохватилась леди. На всякий случай: возьми лопату и выкопай яму.

Мужчина не сразу понял, о чем идет речь, но нашел красноречивый ответ в ее глазах.





* * *


Порывистый ветер, бесстрастный предвестник скорой бури и неизбежных перемен, беспощадно трепал полы черной сутаны, подгоняя разъяренные зеленоватые волны, стремительно набегающие на берег и захлестывающие колени Торе, вошедшего в воду. За его спиной они с шумом разбивались о бритвенно острые края заросших устрицами валунов, покрывая сетью пены и выброшенными водорослями мелкий ракушечник. Теплое море приятно омывало ноющие от усталости ноги, щекоча кожу босых ступней взбаламученным песком, и каким-то образом связывало с родным берегом, принося с прибоем воспоминания о доме. Клирик не обращал внимания на намокающую одежду и только с прищуром всматривался в даль, выискивая горизонт. Где-то там он видел свою бурную молодость и не менее яркую юность. Сильные эмоции обычно не оставляли следов на лице архиагента, привыкшего носить профессиональную маску безразличия, однако сейчас по его губам скользила грустная улыбка, не сочетающаяся с бесконечной болью во взгляде.

— Вас зовут!

Вздрогнув, архиагент обернулся на звук. Мальчик, кричавший на эспаонском, не уходил и смотрел на него. Прервав свои рассуждения, Торе осторожно выбрался на сухое место, где оставил ботинки и участливо спросил:

— Что-то случилось?

— Меня послала к вам какая-то тетка.

— Ну, пойдем, покажешь мне ее.

Обогнув подпорную стену, сложенную из бутового камня, они поднялись к длинному дому, где разместились беженцы. У парадного крыльца, если его так можно было назвать, где под ногами взрослых бегали дети, и курило несколько мужчин с хмурыми лицами, сгорбившийся на вынесенном под открытое небо табурете юноша перебирал гитарные струны. Грустная мелодия, заставившая сердца эмигрантов сжиматься от тоски, как нельзя лучше выражала настроение этого места.

— Добрый вечер, святой отец, — поприветствовали они его.

— Милостью Ликов, — отозвался клирик, протискиваясь между ними.

В тесном помещении, ставшим временным убежищем, переполненным грязью и зловонием, не осталось свободной лавки, поэтому некоторым постояльцам приходилось спать по очереди или на полу. Нет ничего удивительного в том, что в столь ужасных условиях с пугающей быстротой распространялись болезни.

— Нам сюда, — потянул мальчик за руку Торе.

Крайнюю комнату определили под лазарет, и там царила зловещая тишина, изредка разрываемая хриплым кашлем.

— Не ходи за мной, — вполголоса пробормотал агент и проследил, чтобы мальчуган не нарушил запрет.

Переступив порог, он всмотрелся в полумрак.

— Падре, у нас еще один, — закрывая мешковиной бездыханное тело, прошептала женщина, которую он опознал как Гемму из семьи Мортум, приезжавшую к ним в гарнизон.

Повернувшись к нему, она попыталась скрыть блестящие глаза и сложила руки на переднике, словно извиняясь за предоставленные неудобства. Клирику не оставалось ничего иного, как встать у изголовья и вполголоса прочитать молитву.

— Надо было успеть отходную.

— Он был без сознания, и все равно бы вас не услышал, Торе — вздохнув, ответила она, и добавила на цурийском, — второй может не дожить до утра.

Покрытый испариной человек, лежащий у окна, имел все признаки тяжелой формы лихорадки.

— Если он захочет исповедаться…

— Проклятые соборники, нас всех похоронят в чужой земле, — простонал больной и зашелся очередным приступом страшного кашля.

— Тише, вам нельзя волноваться.

Леди посмотрела на Торе, как будто хотела, но не позволила себе сказать больше. Иногда так происходит, когда боятся просить напрямую, ожидая более подходящего момента и надеясь на деликатную догадливость собеседника.

— Педро, не уходите далеко.

В ее голосе зазвучали мягкие нотки.

Торе учтиво поклонился и попятился назад: было что-то пугающее в образе несчастной женщины. Возможно, этому способствовало черное платье в отблесках свечи, прикрытое измазанным кровью передником — в дополнение к обязательствам представителя семьи, Гемма взяла на себя смелость заменять полевого хирурга. В молчании, с усталым и каким-то потухшим взглядом, синьорина наблюдала за тем, как он отступает. Как не противно признавать собственные недостатки, у него не хватило духу предложить свои услуги женщине, не ищущей выгоды в спасении чужой жизни. Клирик остановился у двери, своевременно найдя источник своей робкой слабости и нерешительности, и мысленно заглянул в это зеркало страха, подернутое рябью душевной боли. Его бы не смутили неожиданная жестокость или равнодушие, смешиваемые в разных пропорциях под небезызвестным Куполом, и тем более бывшего офицера, прошедшего через послушание, не испугали бы кровь со смертельной агонией и чумной мор. В этой скорбной обстановке, как в траурном обрамлении мрачной картины, перед ним предстали изумительные по красоте и лишенные недостатков бескорыстные искренность и альтруизм, от которых ему пришлось предательски отречься. Рядом с ней он осознал собственное бесчестие и порочность стремлений. Испытывая отвращение от сделанных выводов, Торе с горькой иронией признался себе, что Гемма более достойна сутаны, чем он сам.