Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е

— Например?

— Например, как вы проводите день? Что вы целый день делаете?

— Ничего не делаю.

— Решительно ничего?

— То есть делаю: читаю, гуляю, хожу в гости, в театр, к портнихе, за покупками.

— А муж?

— А муж занят своими делами. Приходит домой поздно, усталый, ложится отдохнуть, потом опять уходит. Иногда уходим вместе.

— Так что вы как бы не замужем?

Велярская засмеялась.

— Это и называется быть замужем. А быть вместе целый день называется иначе.

— Как же?

— Ну, я думаю, вы не настолько грубый пролетарий, чтобы таких вещей не знать.

Тумин крепче прижал ее руку к своей.

— Вы ужасно милая женщина, Нина Георгиевна. Я понимаю Пономарева.

— Уже?…

Они засмеялись и пошли еще медленней.

— Странный вы человек! Вы спрашиваете, что я делаю. А что я могу делать? Трудиться?

— А почему бы нет?

— Как? В какой области?

— У меня, конечно, может быть один ответ: в коммунистической.

— Пожалуйста! С громадным наслаждением; если это будет забавно.

— Очень мило! Если это будет забавно!

— Конечно. Если не забавно, то зачем я стану тогда делать.

Тумин нахмурился.

— Вот, вот. Тут-то оно и начинается.

— Что начинается?

— Черта, через которую не перескочишь.

— Какая черта?

— Женская. Все женщины такие. И самые квалифицированные — особенно.

— Я не понимаю, про что вы говорите.

— Я говорю про то, что забавного в коммунизме ничего нет и что поэтому у коммунистов нет настоящих женщин, а есть такие, которые давно забыли, что они женщины. Поэтому коммунист бежит к буржуазным дамам, корчит перед ними галантного кавалера, старается спрятать свой коммунизм подальше, потому что он, видите ли, незабавный, и понемногу развращается.

Велярская засмеялась.

— Это относится как к членам партии, так и не членам, да?

— Вы хотите сказать, относится ли это ко мне? Да, относится.

Велярская заглянула ему в лицо.

— Вы как будто даже рассердились. Простите меня, если я в чем-нибудь виновата.

Тумин отвернулся.


— Вам смешно, а мне грустно. Женщина — ужасная вещь. Особенно для нас, коммунистов. Хуже всякой белогвардейщины.

Велярская отстранилась и высвободила руку.

— Ну, знаете! Если общество буржуазной дамы вам так вредно, то лично я могу вас от этой неприятности избавить. Я совершенно не заинтересована в вашем коммунистическом падении.

Они подошли к подъезду.

Тумин прижал ее ручку к губам.

— Простите меня, Нина Георгиевна. Я вам чего-то наболтал. Больше не буду.

— Просите прощенья как следует.

Тумин взял обе ручки и поцеловал каждый пальчик.

— Ну, простила. Звоните мне.

И скрылась за дверью.

Тумин постоял в задумчивости.

Подъехали двое на извозчике. Человек в котелке слез, а другой уселся поудобней.

— А Сандарова с Ниной Георгиевной я все-таки сведу.

Котелок засмеялся и вошел в подъезд.





XIV




Сандаров сидел в кабинете. Вошел Тарк.

— Я к вам по поручению ячейки.

— Прошу.

— За последнее время в ячейке много толков вызывает ваше поведение.

— Мое?

— Да, ваше.

— Очень интересно! И что же говорят?

— Говорят, что вы обуржуились.

— В чем же это выражается?

— В вашем отношении к партии, в ваших суждениях.

— Это что я критикую наших партийцев?

— Хотя бы.

— А разве они не подлежат критике?

Тарк поморщился.

— Тов. Сандаров, не будем заниматься диалектикой. Вопрос ясен. Ячейка находит, что вы расхлябались, и поручила мне сделать вам соответствующее указание.

— Но позвольте, тов. Тарк. Я желаю знать, в чем меня обвиняют. Мало ли какие у нас распространяются сплетни. На то ведь это и ячейка.

— Видите! На то это и ячейка. Настоящий коммунист не станет так отзываться о своей партийной организации.

— А по-вашему, это не так?

— Это другой вопрос. Может быть, и так. Но отсюда не следует, что об этом можно говорить в таком тоне.