Лемминг Белого Склона

Каждый из них уже вынес суд в сердце своём.

— Что он сделал? — услышал Хаген собственный шёпот, непристойно громкий.

— Убил побратима, — шепнул провожатый.

— И как его казнят?

— Врежут орла, — казалось, Арнульф весь обратился в нетерпение, — некогда то была почётная казнь, но теперь каждый сочтёт её позорной! Эрлингу приятна такая жертва.

— Мало радости смотреть, как у живого человека станут вынимать рёбра, — заметил Крак, — особенно после того, как только что поел. Пойду-ка прочь отсюда.

— Пожалуй, я тоже не стану смотреть, — решил Торкель.

— А я погляжу, — просто сказал Хаген.

Арнульф покосился на него со злорадной усмешкой:

— Погляди. Может, чему научишься!

Хаген подумал, что вряд ли захочет сам совершать такую казнь — равно как и принять её. Но он с малых лет усвоил, что в этой жизни всё возможно и ни от чего не стоит зарекаться.

Между тем Виндрек трижды воззвал к Эрлингу асу и достал нож из острого вулканического стекла. Скол мрака в руке жреца вспорол кожу на спине юноши. Годи задумался о чём-то, затем взял щипцы и вынул кляп изо рта братоубийцы. Тот так заорал, что было слышно, пожалуй, и в светлом Асгарде. «Верно, Эрлинг доволен», — подумал Хаген, глядя на идол.

— Кричи громче, ублюдок, — проговорил Арнульф, заворожено наблюдая за работой Виндрека.

Хаген стоял рядом и смотрел попеременно то на казнь, то на своего вождя. Видел, как годи снял кожу с жертвы, как отделил рёбра от позвонков и вывернул их наружу, как подрезал сухожилия под лопатками, ухватил края щипцами, завернул их с влажным и смачным хрустом и разложил по плечам. Братоубийца всё ещё был жив! Он уже не дёргался, только хрипел и пускал кровавые слюни: прокусил, видать, язык от боли. На его спине торжественно расправил крылья кровавый орёл[47].

Арнульф наслаждался зрелищем. Упивался жестокостью. В море хмурых взоров его глаза сверкали, словно молнии средь чёрных туч. Губы разъехались в деревянной улыбке, корёжа рот и обнажая клыки. Орлиный волк терзал взглядом добычу, пока годи не прервал мучения несчастного, не вырвал ему лёгкие и не возложил их поверх вывернутых лопаток, точно оперение.

— Так вот что ты приготовил для Кьятви Мясо, — сообразил Хаген с восторгом и ужасом.

— О нет, милый мальчик, — хрипло прошептал Арнульф, облизываясь, — эту участь я припас для совсем иного человека. Кьятви я просто утоплю где-нибудь в Моховой Долине, как предателя.

А потом, когда народ начал расходиться, сэконунг спросил Хагена:

— Что же, парень, ты всё ещё хочешь походить на меня?

Юноша не смог ему ответить.



В тот же день познакомились и с упомянутым Хродгаром сыном Хрейдмара. Торкель Волчонок запомнил то знакомство надолго.

Всё началось с того, что их привели в один из длинных дружинных домов, отмеченных руной «Исэ» — одиннадцатой из Старших Рун. Всего же в Скёлльгарде размещалось до шестнадцати сотен бойцов в тридцати двух стабюрах — по два на сотню. Лагерь делился на четыре четверти по восемь домов. Каждая сотня обозначалась соответствующей руной. В стабюрах полати тянулись в два ряда над широкими спальными скамьями. Когда Хагену и Торкелю показали их новое жилище, прочие новобранцы были на учениях. Юноши побросали вещи на койки и пошли в баню. Когда же вернулись, то обнаружили пожитки Торкеля в углу. На той скамье, куда Волчонок положил свою сумку, сидел здоровенный парень, голый по пояс, и дремал. На мощной шее висел оберег — медвежий клык. Светлый пушок едва тронул лицо. Голова юноши была гладко выбрита, кроме пряди, свисавшей с макушки на ухо[48]. Подобную причёску Хаген уже видел — так носил волосы Рэфкель Лосось, племянник Хакона Большого Драккара.

Торкель подошёл к здоровяку и деловито спросил:

— Ну и какого хера?

Хаген уловил насмешливые и сочувственные взгляды, обращённые на Волчонка. Подобрался, предчувствуя драку. Двое новичков против целой стаи? Что же, так всегда бывает! С этими подраться незазорно, это хоть не рабы! Чем скорее, тем лучше.

Бритоголовый лениво открыл один глаз:

— Это моё место. Бери любое другое.

— Мне это место по нраву, — возразил Торкель. И добавил, — и я не стану выслушивать советы от бродяги вида жалкого и ничтожного. Что это у тебя за причёска? Кто надоумил тебя носить соплю на голове? Тебя брили, как раба, да забыли прядь срезать? Ну так я это исправлю!

Парень открыл второй глаз. Поднялся. Макушка Торкеля была ему по плечо.

— Идём, переговорим, — с леденящим спокойствием предложил хозяин койки.

— Гляди, не споткнись, — посоветовал Волчонок.

Дрались упорно, умело. Хаген отметил, что надо бы поучиться — у обоих. В тишине слышалось хаканье, хлёсткие удары, скрип башмаков. Между стабюрами было тесно, к тому же столпились зрители из младших и судьи — из старших. Уворачивался Волчонок ловко, но укусить толком не мог: лупить глыбу мышц было бесполезно, а ни по лицу, ни в солнечное сплетение, ни под колено, ни в пах ударить не получалось. Заехал пару раз по почкам да один раз с ноги в поясницу — и пропустил-таки ответный удар громилы. В плечо. Торкеля развернуло, каменный кулак врезался в скулу, другой — под рёбра. В последний миг Волчонок пригнулся, десница здоровяка просвистела над головой, а Торкель от души врезал ему по яйцам. Яйца были здоровенные, промахнуться было бы трудно. Бритый охнул, покраснел, согнулся, но тут же разогнулся и наподдал сапогом Торкелю в живот. И добил сокрушительным ударом по темени. Волчонок рухнул под ноги победителю. Тот хотел было станцевать на нём халлинг, но его оттащили: убьёшь, мол, а потом что? Хочешь, как этот недоумок из четвёртой сотни, корячиться под ножом нашего годи?..

Торкель пришёл в себя под вечер. Несколько дней отлёживался. Впрочем, надо сказать, что для бритоголового поединок тоже не прошёл даром: он завёл в Эльденбю близкое знакомство с одной девчонкой, но неделю её не навещал — мол, нет нужды, — и часто потирал поясницу при ходьбе. Выяснилось это позже, а тогда, вечером, сидя в кругу новообретённых соратников, Хаген услышал от не по годам могучего парняги:

— Передай своему вспыльчивому другу, что он славно дерётся. И что вот это, — дёрнул себя за прядь волос, — древний знак благородных воинов, а никакая не сопля. Его носили такие герои, как Свен Ингмарсон и Рунольф Рагнарсон, который основал наше братство. Да и поныне так носят волосы воины в Эйреде, на Геладах, в Ольсе и в Итлене. Странно, что он не знал…

— Он знал, — возразил Хаген, — просто он из тех, кому нравится пугать ежа голым задом.

— И как, пугаются ежи? — хохотнул кто-то из старших, протягивая наследнику славы Рунольфа мешочек со льдом. — На, Хродгар, приложи к пострадавшему месту, полегчает.

— Хродгар? — насторожился Хаген. — Ты тот самый Хродгар Хрейдмарсон, убийца полутролля?


Изгнанник кивнул, поморщился и приложил лёд к штанам.

— А годи говорил, ты, мол, заморыш… — озадаченно пробормотал Лемминг.

— Так и было, когда прибыл сюда полгода назад, — кивнул один из старших гравикингов, — тощий, бледный, жалко глянуть… А теперь, глядите-ка, вымахал в белого медведя!

— Скорее в тура, — заметил другой викинг, — или в овцебыка. Непрошибаемый!

— Мы тобой будем стены таранить, Хродгар. Лбом, с разгона!

— Лучше уж яйцами.

Сквозь громогласный хохот послышался полушёпот Торкеля:

— Так всё-таки, за что ты убил этого полутролля? Не за то ведь, что он занял твоё место?

— А тебе-то что за дело? — хмуро, но беззлобно спросил Хродгар.

— Мне так думается, — Волчонок встал, пересиливая боль и тошноту, — ты ему мстил. Мне такое дело, что и у меня есть кровник. Вот и стало любопытно: раз уж ты меня оттузил, то, может, и в этом деле чему научишь?

— Нет мне большой охоты говорить об этом, — отозвался Хродгар.

— И верно, — рассудил Хаген, — здесь наверняка все уже слышали эту сагу. Но ведь ты, сын Хрейдмара, не откажешься поведать о своём подвиге Арнульфу Иварсону? Не сегодня. Потом как-нибудь.

Хродгар помолчал, обдумывая слова новичка. Затем сказал:

— Арнульфу, пожалуй, поведаю. Ты близко с ним знаком?

— Эту сагу я могу рассказать прямо сейчас, — улыбнулся Хаген.

Так их и приняли в братстве гравикингов: Торкеля — по клыкам, Хагена — по словам. И через пару недель вспоминали о той дурацкой драке со смехом.





4


Теперь надобно рассказать, пока не забыли, как Хродгар убил Гримкеля Ормарсона.

Ормар Ормсон звался один человек. Он жил в Брюнвё на острове Тангбранд. Однажды случилось ему идти мимо Тордовой Горы. То место считалось скверным, и не напрасно: когда Ормар присел отдохнуть у подножья Тордаберга, перед ним откуда ни возьмись предстала троллиха.

— Стань моим мужем, добрый человек, — сказала горянка, — или не уйдёшь отсюда живым.

— А что мне за это будет? — спросил Ормар, ибо смерть мало его страшила.

— Получишь барана с золотыми рогами и серебряной шерстью, который приносит удачу в делах и богатство на двор, — посулила великанша, — а также сто червонных гульденов за каждую зиму, которую проведёшь со мной.

— На это я согласен, — сказал Ормар.

Девять зим прожил смертный человек с троллихой. Она, видимо, была не столь омерзительна, как это принято считать, а может, околдовала его. Так или иначе, троллиха родила от него много детишек, и все они удались скорее в мать, чем в отца. Все — кроме одного, последнего. Троллята жили с матерью в пещерах Тордаберга и не слишком почитали отца. На десятую зиму Ормар покинул подземелья, забрав обещанного барана с золотыми рогами и серебряной шерстью, восемьсот червонных гульденов и младенца, которого троллиха отдала без сожаления:

— Он не моего рода, и здесь ему нечего делать.

Ормар пожил бы ещё с великаншей, но беспокоился за сына. Да и, коль по чести, заездила его эта сладострастная ночная всадница.

Люди в Брюнвё считали Ормара мёртвым и весьма удивились, когда он явился домой целый и почти невредимый, да ещё с таким прибытком. Откуда золотишко, спрашивали его. Ормар долго отмалчивался, но в конце концов рассказал, как было дело. Его сочли безумцем. А местная колдунья Сельма сказала так:

— Осквернился ты, Ормар сын Орма! Из твоих чресл возродился род Торда Тролледроттинга, и не будет нам покоя от этого племени. Но куда большую беду предвижу от этого твоего исчадия, обликом схожего с сынами людскими! Следует убить его, пока не вырос, ибо позже он принесёт много несчастий жителям Тангбранда.

На эти слова Ормар ответил весьма неучтиво.

Сына же своего Ормар назвал Гримкелем, и за ним закрепилось шутливое прозвище Полутролль. Надо сказать, оно ему подходило: Гримкель был бледен и некрасив, один его глаз был чёрным, а другой — зелёным, огненно-рыжие патлы торчали во все стороны, а зубам было тесно во рту. Жрал он за троих, но отцу было нетрудно его прокормить: ведь Ормар стал богатейшим человеком на острове. Баран с серебряным руном так усердно крыл овец, что стада Ормара приходилось отгонять на склоны Тордаберга на выпас. Спустя пятнадцать зим по возвращении Ормар скончался, и Гримкель унаследовал его добро.

Тогда-то и поняли добрые поселяне, что не зря нарекли его Полутроллем.

Гримкель первым делом окружил себя людьми небогатыми, но свирепыми и отчаянными, нравом подобными ему самому. Затем приобрёл боевой корабль и стал ходить в викинги, но не в дальние края, а в ближние, куда мог дотянуться. Всех, кто мог бы предъявить право на долю в наследстве Ормара, Гримкель быстро сжил со свету. Так он стал хёвдингом сперва в Восточной четверти, а затем — и дроттингом всего Тангбранда. Таковым его признали на тинге после того, как он учинил большую и кровавую распрю с другими влиятельными родами острова. Воистину, Гримкель Ормарсон был самым могущественным человеком на Тангбранде, самым богатым и самым жестоким, и никто не смел ему перечить.

Хрейдмаром звался человек с Уксагарда в Западной четверти. То был крепкий бонд, который в юные годы торговал за морем, а потом получил наследство и осел на Бычьем Дворе. Кроме быков, были у него в хозяйстве и бараны. В те годы Гримкель повелел, чтобы все бонды клеймили своих овец, чтобы не было путаницы, за что получил прозвище Баранье Клеймо. Так уж вышло, что Хрейдмар оставил одного барашка без тавра: скотинка была уже старой и не сегодня-завтра должна была уйти на пастбища своих рогатых предков. Жалко было его даже забивать. Один из людей Гримкеля узнал об этом и доложил господину. Тот приехал в гости на Бычий Двор. Хрейдмар принял его радушно, и пару дней Полутролль со свитой весело гулял в Уксагарде. Затем он спросил хозяина:

— А чей это баран ходит без тавра?

Хрейдмар честно ответил, что — да, мой барашек.