Лемминг Белого Склона

У ворот монастыря зачем-то стояла стража. Видимо, подумал Хёгни, чтобы отбивать у молодых людей охоту проникать во всякие разные тайные пещеры, которых здесь было немало. Да и сам монастырь, собственно, был устроен большей частью в пещерах. Во всяком случае, вход в обитель Девы Марики мало чем отличался от Южных или Громовых врат в Круглой Горе. Сверху, на скальной тверди, были налеплены какие-то башенки с куполами и крестами.

Наверное, чтобы никто не спутал дом невест Белого бога с логовом тролля.

— Тебе чего, бродяга? — добродушно спросил привратник, ковыряя в ухе.

— Милостыню по Солнечным дням подают, — на всякий случай уточнил его напарник.

— У меня дело к одной из сестёр, — серьёзно сказал Хёгни.

Стражи переглянулись и заржали.

— Да это не то дело, — поспешил объяснить юноша, — то дело я в «Кобылке» справил.

Доблестные охранники Дома Господня захохотали громче.

— Добрые люди, — терпеливо проговорил Хёгни, сдерживая свербёж в кулаках, — у меня поручение из Сторборга. Из замка. Мне надо сказать пару слов Хельге Арнкельсдоттир.

Стражам сразу стало не до смеха.

— Сдаётся мне, Агни, что этот сопляк не говорит правды, — сказал любитель ковырять в ушах.

— Сдаётся мне, Трюггви, надобно спустить его отсюда, — отозвался напарник. — Ну что, морячок, сам уйдёшь, или требуется помощь опытных людей?

Хёгни хотел было предложить им три марки серебра на двоих, но подумал, что, развязав кошель, останется вообще без денег. И получить бы ему по зубам, но тут открылись ворота, и в проёме возникла молодая женщина. Взгляд у неё был спокойный и властный, а из-под головного убора выбивалась кудрявая прядь.

— Что тут за шум? — с едва заметной улыбкой спросила монахиня.

Стражи поклонились:

— Ничего такого, матушка Аннэ-Марика. Вот этот… гм… юноша… словом, у него какое-то поручение из замка. Вроде бы послание для… для сестры Хельги.

— Как любопытно, — проворковала матушка Аннэ-Марика. — Можешь передать послание мне.

— Не могу, Тордис Кудряшка, — не сдержался Хёгни. Глаза его сверкали, а пальцы крепко сжимали посох. Та, что раньше расчёсывала прекрасные локоны королевны, а теперь стала «матушкой» для «сестры Хельги», выдержала горящий гневом взгляд. Улыбнулась прохладно:

— У нас мужчинам не место, сам понимаешь, так что придётся тебе подождать в часовне. Ты ведь не боишься распятий и колоколов, как подземные жители?

У Хёгни много чего вертелось на языке, но сказал он лишь одно слово:

— Благодарю.

— Не за что, — снисходительно проронила Аннэ-Марика.



Часовню выстроили на скале. Оттуда было видно горы и море окрест. Солнце расцвечивало зал всеми цветами радуги сквозь витражи. Стёкла были в хороших свинцовых окладах, наверняка из мастерских сольфов. Оттуда же и свинец. Молельная вообще была превосходно отделана: иконы в золочёных рамках, изукрашенный самоцветами алтарь, золотая фигура Йона Распятого, прочая роскошная утварь. «Вот на что пошёл мунд жениха-язычника за невесту-язычницу, отданный в храме старых богов», — с усмешкой подумал Хёгни.

Но все слова и мысли испарились, когда наконец открылась дверь и в часовню вошла та, которая снилась маленькому Хёгни. Та, которая сводила с ума юношей по всему Северу. Та, что похитила сердце Альвара дверга. Та, что звалась некогда Хельгой Красавицей.

«Сестра Хельга».

Высокая монахиня с лицом, белым, как мел, но не как млеко — и даже не как снег.

Высокая монахиня, чьи легендарные золотые локоны давно отрезаны и сожжены.

Высокая монахиня в одеждах чёрных, словно сажа погребального костра.

Хёгни поднялся со скамьи, стараясь унять дрожь на устах и в сердце. Тщетно.

— М… мама?

— Ну здравствуй, мой умскиптинг, — сказала Хельга голосом смерти.



С первых же слов матери Хёгни понял, что напрасно искал этой встречи. Но не убегать же теперь! Стоял, скрестив руки на груди, склонив голову — гневно, не покорно, глядя в пол невидящим взором. Улыбался. Едва заметно.

— Зачем ты вообще приехал? — Хельга дочь Арнкеля смотрела свысока, расхаживая между рядами скамей. — Я думала, что ты умер. Я повелела скормить тебя псам, когда перерезали пуповину. Зачем ты выжил? Зачем ты вообще… Да и как? У кого ты рос?

— Ты даже не спросила, как меня зовут, — заметил Хёгни.

— Потому что какое мне дело, — презрительно фыркнула Хельга. — Ты… ты мне отвратителен. Был отвратителен с самого начала. Как только моё нутро вытолкнуло тебя наружу. Полагаешь, коли я тебя родила, то должна любить? Нечистоты тоже лезут из нутра. Что же, любить их? Качать в колыбели каждую кучу дерьма? Прижимать смрад ко груди?


— Моего отца, думается, прижимала, — бросил Хёгни.

— И замаралась, — горько усмехнулась мать. Юноша посмотрел на неё исподлобья. Вздрогнул. Взор матери был подобен ледяной бездне. Колодцу в Хель, усеянному острыми льдинами. На которых сочились кровью лохмотья исстрадавшегося сердца. Хёгни стало стыдно.

— Твоего отца я любила, — продолжала дочь короля, — потом ненавидела. Ненавижу до сих пор. Он пришёл со своими подарками, улыбками и песнями, с пышной свитой, в своей треклятой маске, он пришёл и похитил меня, и разрушил весь мир. Мой конунг-отец погиб из-за него, я погибла из-за него, похоронила себя здесь…

Сорвала головной убор, как тогда, на свадьбе, мотнула обстриженной головой:

— Смотри! Смотри, презренный! Не смей опускать взор. У меня были прекрасные золотые локоны. О моих волосах складывали висы по всему Северу! Кто я теперь? «Сестра Хельга»!?

Она едва не плакала. Но лицо по-прежнему было сухой навощенной личиной. Кости черепа выпирали из-под кожи. Труп невесты со взором горящим, замотанный в чёрный саван. Женщина-призрак, что не ведает покоя.

— Отец говорил, у меня — твои глаза, — прошептал Хёгни.

— Твой отец! — взорвалась Хельга. — Носатый выродок из Хель, и ты — его отродье! Родич тролля, мерзавец, вероломное ничтожество! Так это он тебя забрал и выкормил? Жаль, его не разорвали на куски. Сигвальд годи помешал! Жалостливый лживый ублюдок. Моего отца в битве он не уберёг! Остался в живых… Меня утешает лишь то, что люди, которые поручились за твоего подонка-отца, приняли страшную и скверную смерть. Говорили мне, что тебя якобы унесли в горы. Как жаль, что ты выжил. Умри, мой сын, мой умскиптинг, и всем станет лучше!

«Что за мать может говорить такие слова», — подумал Хёгни, а вслух сказал:

— Умру обязательно, и ты меня переживёшь, хотя, сдаётся, лишь себе на беду. Но ещё мне кажется, что не было большой любви между моими предками. Мой подонок-отец соблазнил мою невинную мать под личиной иного, желая добра себе, но вряд ли ей, однако… Коли моя мать любила бы его, то, верно, простила бы. Простила бы всё. И жили бы себе, как живут все. Но сильное чувство… сильная страсть, так это, кажется, зовётся, — уничтожило вас обоих. Поглотило, как море — корабль. Как огонь, губитель леса. Только прошу тебя, не делай меня заложником вашей больной страсти, милая матушка.

— Не смей! — зарычала Хельга. — Не смей назвать меня матушкой. Я тебе не мать! Я не кормила тебя грудью, мне нет до тебя дела, я тебя презираю. Ты мой позор! Пошёл прочь! Уходи, и будь ты трижды проклят, и не найти тебе покоя ни живому, ни мёртвому. Плати! Плати за скверну твоего батюшки, плати — и не расплатиться тебе, пока не рухнет мир!

— Не надобно ненавидеть меня, милая матушка, — сквозь горький ком в горле попросил Хёгни.

— Убирайся! Ненавижу твоего отца, а ты… ты достоин отвращения. Жаль на тебя зла.

— И мне тебя жаль, — юноша выбежал из часовни, мимо той, что была его матерью, его единственной, милой матерью, которую он всё равно любил, но не мог почитать.

Отныне — не мог.

В спину ему доносились крики, проклятия и плач.



— Ты уверена, Аннэ-Марика? — спросил преподобный. — Не хотелось бы поймать в сети не ту рыбу! Потом не отмоемся.

— Он назвал меня Тордис, — шепнула мать-настоятельница. — Кто-то весьма неплохо осведомил его в наших делах.

— Лучше, чем хотелось бы, — поморщился проповедник. — Зови стражу. Задержать его здесь!



— Хэй, бродяга! — окликнул юношу привратник, когда Хёгни уже спускался по тропе. — Э! Стой! Стоять, кому сказано! Слышишь?

Хёгни не слышал. Не понимал. Бежал вниз по склону. Не разбирая пути. Не глядя под ноги. В глазах отчаянно щипало. Жгло огнём. Прочь. Прочь отсюда. На берег. В море.

В Море.

А там — куда угодно.

— Э! Полудурок! Если я спущусь, ноги тебе сломаю! Агни, давай за ним.

Бравые стражи нагнали Хёгни внизу. Повалили, начали пинать. Сапоги у них были хорошие, подкованные. Хёгни вскочил, вырвался, сделал пару шагов и получил тупым концом копья по пояснице. Потом — под колени. Рухнул в грязь, скорчился, понимая, что от ножа толку мало.

— Я тебе говорил, что ноги поломаю, выблядок овечий?! — охранник вытянул парня по плечу.

— Остынь, Трюггви! — осадил его напарник. — Он нужен престуру живьём.

— Так я ж его не убивать буду, — осклабился Трюггви. — Так просто, поучу вежливости…

— Поднимите его, — раздался хриплый голос, от которого веяло хладом и властью.

Человек слез с коня, сделал пару шагов, опираясь на роскошный посох. Рядом стояла матушка-настоятельница монастыря Девы Марики. На её лице лежал лёгкий отблеск радости, как в далёкий злосчастный день свадьбы.

— Ну, чего стоите? — бросила она стражам. — Ведите его сюда!

Хёгни подтащили под локти, но он сам стал на ноги, выдернул руки и отряхнулся. Он знал, кто перед ним. Надменный взор из-под капюшона. Гладко выбритое лицо, размеченное рунами шрамов. Хёгни помнил, какая история выбита на этом камне. Помнил и камень.

— Как твоё имя и какого ты роду?

— Меня зовут Хаген, и говорят, будто я сын Альвара, — не стал отпираться юноша.

— Альвара из двергов? — прищурился проповедник.