Когда выходит отшельник

– Какая разница, Жюстен? Вы все равно будете так делать.

– Ага, понятно.

– Я дважды велел Бузиду проехать этим маршрутом. И оба раза он прижимал пальцы к стеклу, когда ехал по гравию, хотя постоянно говорил и думал совсем о другом. Рефлекс в чистом виде.

– А Карвен?

– Само собой разумеется, он водит быстро, решительно, лихо. И пальцы к стеклу не прижимает. Ему нравится хруст гравия под колесами.

– Не ему одному нравится этот звук, – заметил Данглар. – Он развлекает.

– А внутренняя поверхность ветрового стекла всегда жирная и пыльная, – продолжал Адамберг. – Палец, даже в перчатке, оставляет след. А на стекле внедорожника нет ни одного. А это значит, что Бузид никогда им не управлял.

– А зачем было брать седан дивизионного комиссара? Чтобы произвести впечатление на адвоката? – спросила Ретанкур.

Она расстроилась, что не заметила грязь под ногтями Карвена, хотя он был прямо у нее перед глазами. Расстроилась, что не сумела расшифровать подсказки, которые дал Адамберг. Напрасно комиссару казалось, что он выражается совершенно ясно, ни у кого не было времени на то, чтобы разгадывать его незавершенные ребусы.

– Потому что седан той же марки, что и внедорожник. А значит, у него такое же ветровое стекло. Теперь нужно быть предельно внимательными и неуязвимыми. Наши доказательства слабоваты. Например, защита может возразить, что Бузид сам зарыл запасной ключ, чтобы обвинили мужа. Что не так уж трудно, потому что тайник только кажется надежным. Правда, у Бузида под ногтями нет грязи. Притом что он тоже моется под душем.

– Откуда это известно?

– Я просто у него спросил, Ретанкур, – объяснил Адамберг, немного удивившись.

– Если повезет, – вмешался Жюстен, – на ключе найдут отпечатки Карвена, а не Бузида.

– Как бы то ни было, – произнес Данглар, – теперь точно известно, что Бузид не сидел за рулем внедорожника. Ни волоска, ни следов пальца на стекле, зато собачья шерсть, которой в помине нет в его собственной машине. Мы с ним разберемся.

– Вы с ним разберетесь, майор, – уточнил Адамберг. – Заставите признаться. По причинам, о которых вам хорошо известно, именно вы должны вырвать признание у отморозка, раздавившего свою жену. Настал ваш час, майор. Не торопитесь, я буду за стеклом.

– Он скажет, что здесь воняет, – заметил Ноэль.

– Он уже говорил это. Если начнет снова, объясните ему, что мы недавно ездили ловить отвратительную рыбу – мурену.

– Нет, – возмутился Вуазне, – только не мурену!

– Хорошо, имени ее называть не будем. Кстати, как она там?

– Мама как раз должна была закончить ее вываривать.

– Значит, все в порядке.

Адамберг отправился в свой кабинет в глубине большой комнаты. Вуазне вошел следом за ним.

– Комиссар, появилась вторая, – произнес он шепотом, как будто их связывала страшная тайна.

– Что? – рассеянно спросил Адамберг, бросая пиджак на стул.

– Жертва паука-отшельника.

Комиссар живо обернулся и посмотрел на Вуазне: этот взгляд был самым внимательным за целый день.

– Говорите.

– Мужчина из тех же мест.

– Возраст?

– Восемьдесят три года. Еще жив, но у него уже началось общее заражение крови. Ничего хорошего.

Адамберг некоторое время бродил по кабинету, потом резко остановился и сложил руки на груди.

– Никак нельзя пропустить допрос, который будет вести Данглар, – сказал он.

– И речи быть не может.

– Может, расскажете немного позже, во всех подробностях? Вы не устали?

 
– Нет, если речь идет о пауке-отшельнике.

– Вы отправили фотографии ключа Фруасси?

– Конечно.


– Прекрасно. Лучше будет поговорить об этом где-нибудь в другом месте.

– О ключе?

– О пауке-отшельнике. После допроса приходите ко мне домой. Заодно и поужинаем, – предложил Адамберг. Он немного помолчал, склонив голову, и добавил: – Паста сойдет?

Перед самым допросом у Карвена тихо, без объяснений, изъяли из-под ногтей темные частички, и это привело его в замешательство. Адамберг присутствовал при этом и видел, как адвокат от страха изменился в лице. Люди, преисполненные самомнения, не могут себе представить, что однажды потерпят поражение. Когда это происходит, они в недоумении и смятении от проигрыша сдуваются, впадают в ступор, от них остается мокрое место. Ни привычной почвы под ногами, ни общественного положения, ни перспектив. Такие дела.

– Я не собираюсь искать по всей стране такую же землю, мэтр Карвен, – сказал Адамберг, расхаживая перед адвокатом, – ведь это же земля, не так ли? Это просто еще одно подтверждение. Ваш ключ уже у меня. Этот чертов ключ. Желание сохранить его – чистое ребячество, вам не кажется? Детям свойственно стремление чем-то обладать, ничего никому не отдавать, даже обрывка веревочки. И это чувство может толкнуть их на жестокость. Но к восьми годам это постепенно стирается и уходит. Скажем так: формируется зона безопасности. Но не у всех. Ребенок мог бы убить за осколок стеклянного шарика, но не убивает. Он кричит, неистовствует. А взрослый скряга способен убить, раздавить, дважды проехаться колесами машины по женщине, весящей пятьдесят два килограмма, у которой такой красивый смех. Правда, осколок шарика превратился в два миллиона сто тридцать восемь тысяч сто двадцать три евро. И четырнадцать центов. Не забудем про центы. Они и есть осколок шарика.

Комиссар вышел из допросной и расположился в комнате за поляризованным стеклом, куда набились полтора десятка сотрудников, отчего в тесном помещении стало жарко как в печке. Стойкое зловоние тухлой мурены не перебивало удушливый запах пота. Чувствительная Фруасси откинулась на стуле и стала обмахиваться. Ретанкур была невозмутима и даже не вспотела. Еще одна загадка наряду с другими ее многочисленными способностями. Адамберг обычно говорил, что Ретанкур может трансформировать свою энергию во что угодно, сообразно тому, чего требуют обстоятельства. Он предположил, что в данный момент она преобразовала ее в систему охлаждения и отключения обоняния.

Данглар пошел в наступление с присущим ему изяществом, без издевки и демонстрации силы:

– “Ах, деньги! Много их или мало, от них всегда одни несчастья”[4]. Не трудитесь угадывать, мэтр, этого автора давно разобрали на цитаты самые обычные люди. Насколько я понимаю, в ситуации, когда денег много, ущерб бывает более серьезным. Вот бы нам обзавестись датчиком бдительности, который настраивался бы сам по мере роста нашего богатства и влияния и улавливал бы малейшие изменения в извилинах нашего лимбического мозга, посылая нам сигналы тревоги. Что вы об этом думаете, мэтр?

Карвен не шелохнулся, не вздрогнул. Зрелище собственного поражения привело его в отупение. Лишь более трех часов спустя Данглар, вонзив в него тысячу бандерилий, в итоге вынудил его признаться. Внезапные серии расчетливых и коварных уколов, нанесенных оттуда, откуда их невозможно ожидать, положили конец последним попыткам убийцы защитить себя. Когда майор вышел из допросной на ватных от усталости ногах, время близилось к одиннадцати вечера.

– Я очень голоден. Он тоже. Вы слышали, что он попросил? Тертую морковь. Тертую морковь!

– Он в шоковом состоянии, – пояснил Адамберг.

Данглар влетел в свой кабинет, налил стакан белого вина, выпил, налил и выпил второй, даже не присев.

– Кто пойдет со мной ужинать? – спросил он у полицейских, чье дежурство закончилось. – Я угощаю, идем к “Философам”. Для начала всем по бокалу шампанского.

Десяток сотрудников собрались уходить вместе с майором, их место заняли ночные дежурные, а Адамберг тихонько улизнул под предлогом, что ему пора спать.

Глава 6
У Вуазне, когда он тихонько стучался в дверь Адамберга, возникло забавное и не очень приятное ощущение, что он участвует в каком-то заговоре. А также внезапное ощущение своей глупости. Интересоваться этим пауком, встречаться в ночи, чтобы тайком поговорить о нем, – все это выглядело полной бессмыслицей. Он все еще был под впечатлением от провала Карвена, блестящего выступления Данглара и обнаружения второго ключа. Все это существовало в действительности, все это служило обоснованием тому, что они делают и зачем. В отличие от паука.

Адамберг следил за пастой, которая варилась в кастрюле. Он жестом пригласил лейтенанта сесть.

– Комиссар, у вас в саду какой-то странный тип.

– Это мой сосед, старик Лусио. По вечерам он всегда там торчит, сидит под вязом и пьет пиво. Боже, спаси его от пауков! В детстве он потерял руку во время гражданской войны в Испании. В эту руку его незадолго до того укусил паук, и он постоянно твердит, что лишился руки, не успев как следует дочесать укус. И что она до сих пор у него зудит. С тех пор у него появилось правило, которое, как он полагает, применимо в любой ситуации: никогда оставлять в покое укус, чесать его до изнеможения, до крови, иначе он будет зудеть всю жизнь.

– Что-то я не понимаю.

– Не важно, – сказал Адамберг, ставя на стол томатный соус и сыр. – Достаньте из буфета две тарелки, паста вот-вот будет готова. Приборы в ящике, стаканы на полке над ним.

– Вино есть?

– Бутылка вон там, под раковиной. Кладите себе пасту, она быстро остывает.

– Моя мать так всегда говорит.

– Она покончила с муреной?

– Мне осталось только извлечь скелет. Эффект будет потрясающий.

– Да уж, это верно.

Адамберг откупорил бутылку, открыл банку с томатным соусом, некоторое время ее разглядывал, потом протянул лейтенанту.

– Неизвестно, что там, внутри. Сорок три пестицида, немножко нефти, отдушки, конина, лак для ногтей. Мы не знаем, чем питаемся.

– Пауки тоже не знают.

– То есть?

Вуазне заметил, что огонек внимания, зажегшийся в глазах Адамберга, по-прежнему горит. Когда этот огонек появлялся, его невозможно было не заметить во взгляде комиссара, обычно туманном и блуждающем.

– Он питается насекомыми, как птицы. А значит, инсектицидами. Среди прочего об этом много спорят в интернете, обсуждая эти смерти.

– Продолжайте.

– Я уж и не знаю, комиссар, стоит ли, как вы говорите, продолжать. Какое нам дело до этих пауков?

– Поставьте вопрос по-другому: что от нас нужно этим паукам?

– Они кусаются, и, к несчастью, им подвернулись старики. А те из-за этого умерли.

– А почему им подвернулись именно старики?